Гранатовый браслет читается за сколько


Краткое содержание «Гранатовый браслет»

Рассказ «Гранатовый браслет», написанный в 1910 году, занимает значительное место в творчестве писателя и в русской литературе. Историю любви мелкого чиновника к замужней княгине Паустовский назвал одним «из самых благоуханных и томительных рассказов о любви». Настоящая, вечная, являющаяся редким даром любовь – тема произведения Куприна.

С целью ознакомления с сюжетом и героями рассказа предлагаем прочитать краткое содержание «Гранатового браслета» по главам. Он даст возможность осмыслить произведение, постичь прелесть и легкость языка писателя и проникнуть в замысел.

Вера Шеина – княгиня, жена предводителя дворянства Шеина. Вышла замуж по любви, со временем любовь переросла в дружбу и уважение. Начала получать письма от любящего ее чиновника Желткова еще до замужества.

Желтков – чиновник. Безответно много лет влюблен в Веру.

Василий Шеин – князь, губернский предводитель дворянства. Любит жену.

Яков Михайлович Аносов – генерал, друг покойного князя Мирза-Булат-Тугановского, отца Веры, Анны и Николая.

Анна Фриессе – сестра Веры и Николая.

Николай Мирза-Булат-Тугановский – помощник прокурора, брат Веры и Анны.

Женни Рейтер – подруга княгини Веры, знаменитая пианистка.

В середине августа на побережье Черного моря пришла непогода. Большая часть обитателей прибрежных курортов стала спешно переселяться в город, оставляя свои дачи. Княгиня Вера Шеина вынуждена была оставаться на даче, поскольку в ее городском доме шел ремонт.

Вместе с первыми днями сентября пришло тепло, стало солнечно и ясно, и Вера была очень рада чудесным дням ранней осени.

Глава 2

В день своих именин 17 сентября Вера Николаевна ожидала гостей. Муж с утра уехал по делам и должен был привезти гостей к обеду.

Вера радовалась, что именины пришлись на дачный сезон и можно не устраивать пышный прием. Семья Шеиных была на грани разорения, а положение князя обязывало ко многому, поэтому супругам приходилось жить не по средствам. Вера Николаевна, любовь которой к мужу давно переродилась в «чувство прочной, верной, истинной дружбы», как могла, поддерживала его, экономила, во многом отказывала себе.

Помочь Вере по хозяйству и принимать гостей приехала ее сестра Анна Николаевна Фриессе. Не похожие ни внешностью, ни характерами, сестры были очень привязаны друг к другу с детских лет.

Глава 3

Анна давно не видела моря, и сестры ненадолго присели на скамью над обрывом, «отвесной стеной падавшего глубоко в море» – полюбоваться прелестным пейзажем.

Вспомнив о приготовленном подарке, Анна вручила сестре записную книжку в старинном переплете.

Глава 4

К вечеру начали съезжаться гости. Среди них был генерал Аносов, друг князя Мирза-Булат-Тугановского, покойного отца Анны и Веры. Он был очень привязан к сестрам, они, в свою очередь, обожали его и называли дедушкой.

Глава 5

Собравшихся в доме Шеиных развлекал за столом хозяин, князь Василий Львович. У него был особый дар рассказчика: в основе юмористических повествований всегда лежало событие, случившееся с кем-нибудь из знакомых. Но в своих историях он так «сгущал краски», так причудливо соединял правду и вымысел и говорил с таким серьезным и деловым видом, что все слушатели смеялись без остановки. В этот раз история его касалась неудавшейся женитьбы брата, Николая Николаевича.

Вставая из-за стола, Вера непроизвольно пересчитала гостей – их оказалось тринадцать. И, поскольку княгиня была суеверна, ей стало неспокойно.

После обеда все, кроме Веры, сели играть в покер. Она собиралась выйти на террасу, когда горничная позвала ее. На стол в кабинете, куда зашли обе женщины, прислуга выложила небольшой пакет, перевязанный лентой, и объяснила, что его принес посыльный с просьбой передать лично Вере Николаевне.

Вера обнаружила в пакете золотой браслет и записку. Сначала она стала рассматривать украшение. В центре низкопробного золотого браслета выделялись несколько великолепных гранатов, каждый из которых был размером с горошину. Рассматривая камни, именинница повернула браслет, и камни вспыхнули, как «прелестные густо-красные живые огни». С тревогой Вера поняла, что огни эти похожи на кровь.

Потом она стала читать письмо. «Ах, это — тот!» — так подумала с недовольством княгиня, поняв, что автором послания был ее тайный поклонник.

Он поздравлял Веру с Днем ангела, просил не держать на него зла за то, что несколько лет назад осмелился писать ей письма и ожидать ответа. Просил принять в дар браслет, камни которого принадлежали еще его прабабушке. С ее серебряного браслета он, в точности повторив расположение, перенес камни на золотой и обращал внимание Веры на то, что браслет еще никто не носил. Он писал: «впрочем, полагаю, что и на всем свете не найдется сокровища, достойного украсить Вас» и признавался, что все, что теперь осталось в нем – «только благоговение, вечное преклонение и рабская преданность», ежеминутное желание счастья Вере и радость, если она счастлива.

Вера размышляла, стоит ли показывать подарок мужу.

Глава 6

Вечер протекал ровно и оживленно: играли в карты, разговаривали, слушали пение одного из приглашенных. Князь Шеин демонстрировал нескольким гостям домашний альбом с его собственными рисунками. Альбом этот был дополнением к юмористическим рассказам Василия Львовича. Рассматривающие альбом смеялись так громко и заразительно, что гости постепенно передвигались к ним.

Последняя история в рисунках называлась «Княгиня Вера и влюбленный телеграфист», и текст самой повести, по словам князя, еще «изготовлялся». Вера попросила мужа: «Лучше не нужно», но он то ли не услышал, то ли не обратил внимания на ее просьбу и начал свое веселое повествование о том, как княгиня Вера получала страстные послания от влюбленного телеграфиста.

Глава 7

После чая несколько гостей уехали, оставшиеся разместились на террасе. Генерал Аносов рассказывал истории из своей армейской жизни, Анна и Вера слушали его с удовольствием, как в детстве.

Перед тем, как пойти провожать старого генерала, Вера предложила мужу прочитать письмо, которое она получила.

Глава 8

По дороге к экипажу, ожидавшему генерала, Аносов разговаривал с Верой и Анной о том, что не встречал в своей жизни настоящей любви. По его представлению, «любовь должна быть трагедией. Величайшей тайной в мире».

Генерал спросил Веру о том, что в истории, рассказанной мужем, является правдой. И она с удовольствием поделилась с ним: «какой-то безумец» преследовал ее своей любовью и отправлял письма еще до замужества. Княгиня рассказала и о посылке с письмом. В раздумье генерал заметил, что вполне возможно, жизнь Веры пересекла «единая, всепрощающая, на все готовая, скромная и самоотверженная» любовь, о которой мечтает любая женщина.

Глава 9

Проводив гостей и вернувшись в дом, Шеина включилась в разговор брата Николая и Василия Львовича. Брат считал, что «глупости» поклонника нужно немедленно прекратить – история с браслетом и письмами могла испортить репутацию семьи.

После обсуждения, как поступить, решено было, что на следующий день Василий Львович с Николаем найдут тайного обожателя Веры и, потребовав оставить ее в покое, вернут браслет.

Глава 10

Шеин и Мирза-Булат-Тугановский, муж и брат Веры, нанесли визит ее поклоннику. Им оказался чиновник Желтков, мужчина лет тридцати-тридцати пяти.

Николай сразу объяснил ему причину прихода – своим подарком тот преступил черту терпения близких Веры. Желтков сразу согласился с тем, что виноват в преследовании княгини.

Обращаясь к князю, Желтков заговорил о том, что любит его жену и чувствует, что никогда не сможет разлюбить ее, и все, что остается ему – смерть, которую он примет «в какой угодно форме». Прежде, чем говорить дальше, Желтков попросил разрешения отлучиться на несколько минут, чтобы позвонить Вере.

Во время отсутствия чиновника в ответ на упреки Николая в том, что князь «раскис» и жалеет поклонника жены, Василий Львович объяснил шурину, что чувствует. «Этот человек не способен обманывать и лгать заведомо. Разве он виноват в любви и разве можно управлять таким чувством, как любовь, — чувством, которое до сих пор еще не нашло себе истолкователя». Князю не просто жаль было этого человека, он понял, что стал свидетелем «какой-то громадной трагедии души».

Вернувшись, Желтков попросил разрешения написать последнее письмо Вере и обещал, что больше о нем посетители не услышат и не увидят его. По просьбе Веры Николаевны он «как можно скорее» прекращает «эту историю».

Вечером князь передал супруге подробности визита к Желткову. Она не удивилась услышанному, но была слегка взволнована: княгиня почувствовала, что «этот человек убьет себя».

Глава 11

Следующим утром из газет Вера узнала, что из-за растраты государственных денег чиновник Желтков покончил с собой. Весь день Шеина думала о «неведомом человеке», которого ей так и не пришлось увидеть, не понимая, почему предчувствовала трагическую развязку его жизни. Вспомнила она и слова Аносова о настоящей любви, возможно, встретившейся на ее пути.

Почтальон принес прощальное письмо Желткова. Тот признавался, что любовь к Вере расценивает как огромное счастье, что вся его жизнь заключена только в княгине. Просил простить за то, что «неудобным клином врезался в жизнь» Веры, благодарил просто за то, что она живет на свете, и прощался навсегда. «Я проверял себя — это не болезнь, не маниакальная идея — это любовь, которою богу было угодно за что-то меня вознаградить. Уходя, я в восторге говорю: «Да святится имя Твое», – писал он.

Прочитав послание, Вера сказала мужу, что хотела бы поехать посмотреть на человека, который любил ее. Князь поддержал это решение.

Глава 12

Вера нашла квартиру, которую снимал Желтков. Ей навстречу вышла хозяйка квартиры, и они разговорились. По просьбе княгини женщина рассказала о последних днях Желткова, потом Вера зашла в комнату, где он лежал. Выражение лица покойного было таким умиротворенным, как будто человек этот «перед расставаньем с жизнью узнал какую-то глубокую и сладкую тайну, разрешившую всю человеческую его жизнь».

На прощанье хозяйка квартиры рассказала Вере, что в случае, если вдруг умрет и к нему попрощаться придет женщина, Желтков просил передать ей, что лучшее произведение Бетховена – его название он записал – «L. van Beethoven. Son. № 2, op. 2. Largo Appassionato».

Вера заплакала, объяснив свои слезы тягостным «впечатлением смерти».

Глава 13

Домой Вера Николаевна вернулась поздно вечером. Дома ее ждала только Женни Рейтер, и княгиня бросилась к подруге с просьбой что-нибудь сыграть. Не сомневаясь, что пианистка исполнит «то самое место из Второй сонаты, о котором просил этот мертвец с смешной фамилией Желтков», княгиня с первых аккордов узнала музыку. Душа Веры как будто разделилась на две части: одновременно думала о повторяющейся раз в тысячу лет любви, которая прошла мимо, и о том, почему именно это произведение она должна слушать.

«В уме ее слагались слова. Они так совпадали в ее мысли с музыкой, что это были как будто бы куплеты, которые кончались словами: «Да святится имя Твое». Слова эти были о великой любви. Вера плакала о прошедшем мимо чувстве, а музыка будоражила и успокаивала ее одновременно. Когда звуки сонаты стихли, княгиня успокоилась.

На вопрос Женни, почему она плачет, Вера Николаевна ответила только ей понятной фразой: «Он меня простил теперь. Все хорошо».

Рассказывая историю искренней и чистой, но безответной любви героя к замужней женщине, Куприн подталкивает читателя к размышлению о том, какое место занимает чувство в жизни человека, на что дает право, как меняется внутренний мир того, кто имеет дар любить.

Знакомство с произведением Куприна можно начинать с краткого пересказа «Гранатового браслета». А затем, уже зная сюжетную линию, имея представление о героях, с удовольствием погружаться в остальное повествование писателя об удивительном мире настоящей любви.

Краткое содержание запомнится лучше, если вы попробуете пройти этот тест:

Средняя оценка: 4.5. Всего получено оценок: 11948.

Page 2

Образовака Краткие содержания

obrazovaka.ru

Гранатовый браслет Текст

После пяти часов стали съезжаться гости. Князь Василий Львович привез с собою вдовую сестру Людмилу Львовну, по мужу Дурасову, полную, добродушную и необыкновенно молчаливую женщину; светского молодого богатого шалопая и кутилу Васючкб, которого весь город знал под этим фамильярным именем, очень приятного в обществе уменьем петь и декламировать, а также устраивать живые картины, спектакли и благотворительные базары; знаменитую пианистку Женни Рейтер, подругу княгини Веры по Смольному институту, а также своего шурина Николая Николаевича. За ними приехал на автомобиле муж Анны, с бритым толстым, безобразно огромным профессором Спешниковым и с местным вице-губернатором фон Зекком. Позднее других приехал генерал Аносов, в хорошем наемном ландо, в сопровождении двух офицеров: штабного полковника Понамарева, преждевременно состарившегося, худого, желчного человека, изможденного непосильной канцелярской работой, и гвардейского гусарского поручика Бахтинского, который славился в Петербурге как лучший танцор и несравненный распорядитель балов.

Генерал Аносов, тучный, высокий, серебряный старец, тяжело слезал с подножки, держась одной рукой за поручни козел, а другой – за задок экипажа. В левой руке он держал слуховой рожок, а в правой – палку с резиновым наконечником. У него было большое, грубое, красное лицо с мясистым носом и с тем добродушно-величавым, чуть-чуть презрительным выражением в прищуренных глазах, расположенных лучистыми, припухлыми полукругами, какое свойственно мужественным и простым людям, видавшим часто и близко перед своими глазами опасность и смерть. Обе сестры, издали узнавшие его, подбежали к коляске как раз вовремя, чтобы полушутя, полусерьезно поддержать его с обеих сторон под руки.

– Точно… архиерея! – сказал генерал ласковым хриповатым басом.

– Дедушка, миленький, дорогой! – говорила Вера тоном легкого упрека. – Каждый день вас ждем, а вы хоть бы глаза показали.

– Дедушка у нас на юге всякую совесть потерял, – засмеялась Анна. – Можно было бы, кажется, вспомнить о крестной дочери. А вы держите себя донжуаном, бесстыдник, и совсем забыли о нашем существовании…

Генерал, обнажив свою величественную голову, целовал поочередно руки у обеих сестер, потом целовал их в щеки и опять в руку.

– Девочки… подождите… не бранитесь, – говорил он, перемежая каждое слово вздохами, происходившими от давнишней одышки. – Честное слово… докторишки разнесчастные… все лето купали мои ревматизмы… в каком-то грязном… киселе… ужасно пахнет… И не выпускали… Вы первые… к кому приехал… Ужасно рад… с вами увидеться… Как прыгаете?.. Ты, Верочка… совсем леди… очень стала похожа… на покойницу мать… Когда крестить позовешь?

– Ой, боюсь, дедушка, что никогда…

– Не отчаивайся… все впереди… Молись Богу… А ты, Аня, вовсе не изменилась… Ты и в шестьдесят лет… будешь такая же стрекоза-егоза. Постойте-ка. Давайте я вам представлю господ офицеров.

– Я уже давно имел эту честь! – сказал полковник Понамарев, кланяясь.

– Я был представлен княгине в Петербурге, – подхватил гусар.

– Ну, так представлю тебе, Аня, поручика Бахтинского. Танцор и буян, но хороший кавалерист. Вынь-ка, Бахтинский, милый мой, там из коляски… Пойдемте, девочки… Чем, Верочка, будешь кормить? У меня… после лиманного режима… аппетит, как у выпускного… прапорщика.

Генерал Аносов был боевым товарищем и преданным другом покойного князя Мирза-Булат-Тугановского. Всю нежную дружбу и любовь он после смерти князя перенес на его дочерей. Он знал их еще совсем маленькими, а младшую Анну даже крестил. В то время – как и до сих пор – он был комендантом большой, но почти упраздненной крепости в г. К. и ежедневно бывал в доме Тугановских. Дети просто обожали его за баловство, за подарки, за ложи в цирк и театр и за то, что никто так увлекательно не умел играть с ними, как Аносов. Но больше всего их очаровывали и крепче всего запечатлелись в их памяти его рассказы о военных походах, сражениях и стоянках на бивуаках, о победах и отступлениях, о смерти, ранах и лютых морозах, – неторопливые, эпически спокойные, простосердечные рассказы, рассказываемые между вечерним чаем и тем скучным часом, когда детей позовут спать.

По нынешним нравам этот обломок старины представлялся исполинской и необыкновенно живописной фигурой. В нем совмещались именно те простые, но трогательные и глубокие черты, которые даже и в его времена гораздо чаще встречались в рядовых, чем в офицерах, те чисто русские, мужицкие черты, которые в соединении дают возвышенный образ, делавший иногда нашего солдата не только непобедимым, но и великомучеником, почти святым, – черты, состоявшие из бесхитростной, наивной веры, ясного, добродушно-веселого взгляда на жизнь, холодной и деловой отваги, покорства перед лицом смерти, жалости к побежденному, бесконечного терпения и поразительной физической и нравственной выносливости.

Аносов, начиная с польской войны, участвовал во всех кампаниях, кроме японской. Он и на эту войну пошел бы без колебаний, но его не позвали, а у него всегда было великое по скромности правило: «Не лезь на смерть, пока тебя не позовут». За всю свою службу он не только никогда не высек, но даже не ударил ни одного солдата. Во время польского мятежа он отказался однажды расстреливать пленных, несмотря на личное приказание полкового командира. «Шпиона я не только расстреляю, – сказал он, – но, если прикажете, лично убью. А это пленные, и я не могу». И сказал он это так просто, почтительно, без тени вызова или рисовки, глядя прямо в глаза начальнику своими ясными, твердыми глазами, что его, вместо того чтобы самого расстрелять, оставили в покое.

В войну 1877–1879 годов он очень быстро дослужился до чина полковника, несмотря на то, что был мало образован, или, как он сам выражался, кончил только «медвежью академию». Он участвовал при переправе через Дунай, переходил Балканы, отсиживался на Шипке, был при последней атаке Плевны; ранили его один раз тяжело, четыре – легко, и, кроме того, он получил осколком гранаты жестокую контузию в голову. Радецкий и Скобелев знали его лично и относились к нему с исключительным уважением. Именно про него и сказал как-то Скобелев: «Я знаю одного офицера, который гораздо храбрее меня, – это майор Аносов».

С войны он вернулся почти оглохший благодаря осколку гранаты, с больной ногой, на которой были ампутированы три отмороженных во время балканского перехода пальца, с жесточайшим ревматизмом, нажитым на Шипке. Его хотели было по истечении двух лет мирной службы упечь в отставку, но Аносов заупрямился. Тут ему очень кстати помог своим влиянием начальник края, живой свидетель его хладнокровного мужества при переправе через Дунай. В Петербурге решили не огорчать заслуженного полковника, и ему дали пожизненное место коменданта в г. К. – должность более почетную, чем нужную в целях государственной обороны.

В городе его все знали от мала до велика и добродушно посмеивались над его слабостями, привычками и манерой одеваться. Он всегда ходил без оружия, в старомодном сюртуке, в фуражке с большими полями и с громадным прямым козырьком, с палкою в правой руке, со слуховым рожком в левой и непременно в сопровождении двух ожиревших, ленивых, хриплых мопсов, у которых всегда кончик языка был высунут наружу и прикушен. Если ему во время обычной утренней прогулки приходилось встречаться со знакомыми, то прохожие за несколько кварталов слышали, как кричит комендант и как дружно вслед за ним лают его мопсы.

Как многие глухие, он был страстным любителем оперы, и иногда, во время какого-нибудь томного дуэта, вдруг на весь театр раздавался его решительный бас: «А ведь чисто взял до, черт возьми! Точно орех разгрыз». По театру проносился сдержанный смех, но генерал даже и не подозревал этого: по своей наивности он думал, что шепотом обменялся со своим соседом свежим впечатлением.

По обязанности коменданта он довольно часто, вместе со своими хрипящими мопсами, посещал главную гауптвахту, где весьма уютно за винтом, чаем и анекдотами отдыхали от тягот военной службы арестованные офицеры. Он внимательно расспрашивал каждого: «Как фамилия? Кем посажен? На сколько? За что?» Иногда совершенно неожиданно хвалил офицера за бравый, хотя и противозаконный поступок, иногда начинал распекать, крича так, что его бывало слышно на улице. Но, накричавшись досыта, он без всяких переходов и пауз осведомлялся, откуда офицеру носят обед и сколько он за него платит. Случалось, что какой-нибудь заблудший подпоручик, присланный для долговременной отсидки из такого захолустья, где даже не имелось собственной гауптвахты, признавался, что он, по безденежью, довольствуется из солдатского котла. Аносов немедленно распоряжался, чтобы бедняге носили обед из комендантского дома, от которого до гауптвахты было не более двухсот шагов.

В г. К. он и сблизился с семьей Тугановских и такими тесными узами привязался к детям, что для него стало душевной потребностью видеть их каждый вечер. Если случалось, что барышни выезжали куда-нибудь или служба задерживала самого генерала, то он искренно тосковал и не находил себе места в больших комнатах комендантского дома. Каждое лето он брал отпуск и проводил целый месяц в имении Тугановских, Егоровском, отстоявшем от К. на пятьдесят верст.

Он всю свою скрытую нежность души и потребность сердечной любви перенес на эту детвору, особенно на девочек. Сам он был когда-то женат, но так давно, что даже позабыл об этом. Еще до войны жена сбежала от него с проезжим актером, пленясь его бархатной курткой и кружевными манжетами. Генерал посылал ей пенсию вплоть до самой ее смерти, но в дом к себе не пустил, несмотря на сцены раскаяния и слезные письма. Детей у них не было.

V

Против ожидания, вечер был так тих и тепел, что свечи на террасе и в столовой горели неподвижными огнями. За обедом всех потешал князь Василий Львович. У него была необыкновенная и очень своеобразная способность рассказывать. Он брал в основу рассказа истинный эпизод, где главным действующим лицом являлся кто-нибудь из присутствующих или общих знакомых, но так сгущал краски и при этом говорил с таким серьезным лицом и таким деловым тоном, что слушатели надрывались от смеха. Сегодня он рассказывал о неудавшейся женитьбе Николая Николаевича на одной богатой и красивой даме. В основе было только то, что муж дамы не хотел давать ей развода. Но у князя правда чудесно переплелась с вымыслом. Серьезного, всегда несколько чопорного Николая он заставил ночью бежать по улице в одних чулках, с башмаками под мышкой. Где-то на углу молодого человека задержал городовой, и только после длинного и бурного объяснения Николаю удалось доказать, что он товарищ прокурора, а не ночной грабитель. Свадьба, по словам рассказчика, чуть-чуть было не состоялась, но в самую критическую минуту отчаянная банда лжесвидетелей, участвовавших в деле, вдруг забастовала, требуя прибавки к заработной плате. Николай из скупости (он и в самом деле был скуповат), а также будучи принципиальным противником стачек и забастовок, наотрез отказался платить лишнее, ссылаясь на определенную статью закона, подтвержденную мнением кассационного департамента. Тогда рассерженные лжесвидетели на известный вопрос: «Не знает ли кто-нибудь из присутствующих поводов, препятствующих совершению брака?» – хором ответили: «Да, знаем. Все показанное нами на суде под присягой – сплошная ложь, к которой нас принудил угрозами и насилием господин прокурор. А про мужа этой дамы мы, как осведомленные лица, можем сказать только, что это самый почтенный человек на свете, целомудренный, как Иосиф, и ангельской доброты».

Напав на нить брачных историй, князь Василий не пощадил и Густава Ивановича Фриессе, мужа Анны, рассказав, что он на другой день после свадьбы явился требовать при помощи полиции выселения новобрачной из родительского дома, как не имеющую отдельного паспорта, и водворения ее на место проживания законного мужа. Верного в этом анекдоте было только то, что в первые дни замужней жизни Анна должна была безотлучно находиться около захворавшей матери, так как Вера спешно уехала к себе на юг, а бедный Густав Иванович предавался унынию и отчаянию.

Все смеялись. Улыбалась и Анна своими прищуренными глазами. Густав Иванович хохотал громко и восторженно, и его худое, гладко обтянутое блестящей кожей лицо, с прилизанными жидкими, светлыми волосами, с ввалившимися глазными орбитами, походило на череп, обнажавший в смехе прескверные зубы. Он до сих пор обожал Анну, как и в первый день супружества, всегда старался сесть около нее, незаметно притронуться к ней и ухаживал за нею так влюбленно и самодовольно, что часто становилось за него и жалко и неловко.

Перед тем как вставать из-за стола, Вера Николаевна машинально пересчитала гостей. Оказалось – тринадцать. Она была суеверна и подумала про себя: «Вот это нехорошо! Как мне раньше не пришло в голову посчитать? И Вася виноват – ничего не сказал по телефону».

Когда у Шеиных или у Фриессе собирались близкие знакомые, то после обеда обыкновенно играли в покер, так как обе сестры до смешного любили азартные игры. В обоих домах даже выработались на этот счет свои правила: всем играющим раздавались поровну костяные жетончики определенной цены, и игра длилась до тех пор, пока все костяшки не переходили в одни руки, – тогда игра на этот вечер прекращалась, как бы партнеры ни настаивали на продолжении. Брать из кассы во второй раз жетоны строго запрещалось. Такие суровые законы были выведены из практики, для обуздания княгини Веры и Анны Николаевны, которые в азарте не знали никакого удержу. Общий проигрыш редко достигал ста – двухсот рублей.

Сели за покер и на этот раз. Вера, не принимавшая участия в игре, хотела выйти на террасу, где накрывали к чаю, но вдруг ее с несколько таинственным видом вызвала из гостиной горничная.

– Что такое, Даша? – с неудовольствием спросила княгиня Вера, проходя в свой маленький кабинет, рядом со спальней. – Что у вас за глупый вид? И что такое вы вертите в руках?

Даша положила на стол небольшой квадратный предмет, завернутый аккуратно в белую бумагу и тщательно перевязанный розовой ленточкой.

– Я, ей-богу, не виновата, ваше сиятельство, – залепетала она, вспыхнув румянцем от обиды. – Он пришел и сказал…

– Кто такой – он?

– Красная шапка, ваше сиятельство… посыльный.

– И что же?

– Пришел на кухню и положил вот это на стол. «Передайте, говорит, вашей барыне. Но только, говорит, в ихние собственные руки». Я спрашиваю: от кого? А он говорит: «Здесь все обозначено». И с теми словами убежал.

– Подите догоните его.

– Никак не догонишь, ваше сиятельство. Он приходил в середине обеда, я только вас не решалась обеспокоить, ваше сиятельство. Полчаса времени будет.

– Ну хорошо, идите.

Она разрезала ножницами ленту и бросила в корзину вместе с бумагой, на которой был написан ее адрес. Под бумагой оказался небольшой ювелирный футляр красного плюша, видимо только что из магазина. Вера подняла крышечку, подбитую бледно-голубым шелком, и увидела втиснутый в черный бархат овальный золотой браслет, а внутри его бережно сложенную красивым восьмиугольником записку. Она быстро развернула бумажку. Почерк показался ей знакомым, но, как настоящая женщина, она сейчас же отложила записку в сторону, чтобы посмотреть на браслет.

Он был золотой, низкопробный, очень толстый, но дутый и с наружной стороны весь сплошь покрытый небольшими старинными, плохо отшлифованными гранатами. Но зато посредине браслета возвышались, окружая какой-то странный маленький зеленый камешек, пять прекрасных гранатов-кабошонов, каждый величиной с горошину. Когда Вера случайным движением удачно повернула браслет перед огнем электрической лампочки, то в них, глубоко под их гладкой яйцевидной поверхностью, вдруг загорелись прелестные густо-красные живые огни.

«Точно кровь!» – подумала с неожиданной тревогой Вера.

Потом она вспомнила о письме и развернула его. Она прочитала следующие строки, написанные мелко, великолепно-каллиграфическим почерком:

«Ваше Сиятельство,

Глубокоуважаемая Княгиня Вера Николаевна!

Почтительно поздравляя Вас с светлым и радостным днем Вашего Ангела, я осмеливаюсь препроводить Вам мое скромное верноподданническое подношение».

«Ах, это – тот!» – с неудовольствием подумала Вера. Но, однако, дочитала письмо…

«Я бы никогда не позволил себе преподнести Вам что-либо, выбранное мною лично: для этого у меня нет ни права, ни тонкого вкуса и – признаюсь – ни денег. Впрочем, полагаю, что и на всем свете не найдется сокровища, достойного украсить Вас.

Но этот браслет принадлежал еще моей прабабке, а последняя, по времени, его носила моя покойная матушка. Посередине, между большими камнями, Вы увидите один зеленый. Это весьма редкий сорт граната – зеленый гранат. По старинному преданию, сохранившемуся в нашей семье, он имеет свойство сообщать дар предвидения носящим его женщинам и отгоняет от них тяжелые мысли, мужчин же охраняет от насильственной смерти.

Все камни с точностью перенесены сюда со старого серебряного браслета, и Вы можете быть уверены, что до Вас никто еще этого браслета не надевал.

Вы можете сейчас же выбросить эту смешную игрушку или подарить ее кому-нибудь, но я буду счастлив и тем, что к ней прикасались Ваши руки.

Умоляю Вас не гневаться на меня. Я краснею при воспоминании о моей дерзости семь лет тому назад, когда Вам, барышне, я осмеливался писать глупые и дикие письма и даже ожидать ответа на них. Теперь во мне осталось только благоговение, вечное преклонение и рабская преданность. Я умею теперь только желать ежеминутно Вам счастья и радоваться, если Вы счастливы. Я мысленно кланяюсь до земли мебели, на которой Вы сидите, паркету, по которому Вы ходите, деревьям, которые Вы мимоходом трогаете, прислуге, с которой Вы говорите. У меня нет даже зависти ни к людям, ни к вещам.

Еще раз прошу прощения, что обеспокоил Вас длинным, ненужным письмом.

Ваш до смерти и после смерти покорный слуга.

Г. С. Ж.»

«Показать Васе или не показать? И если показать – то когда? Сейчас или после гостей? Нет, уж лучше после – теперь не только этот несчастный будет смешон, но и я вместе с ним».

www.litres.ru

Гранатовый браслет

В августе отдых на пригородном морском курорте был испорчен плохой погодой. Опустевшие дачи грустно мокли под дождём. Но в сентябре погода снова переменилась, наступили солнечные дни. Княгиня Вера Николаевна Шеина не покидала дачи — в её доме шёл ремонт — и теперь радуется тёплым денькам.

Наступает день именин княгини. Она рада, что он выпал на дачный сезон — в городе пришлось бы давать парадный обед, а Шеины «едва сводили концы с концами».

Княгиня Вера, у которой прежняя страстная любовь к мужу давно уже перешла в чувство прочной, верной, истинной дружбы, всеми силами старалась помочь князю удержаться от полного разорения.

На именины к Вере приезжают её младшая сестра Анна Николаевна Фриессе, жена очень богатого и очень глупого человека, и брат Николай. Ближе к вечеру князь Василий Львович Шеин привозит и остальных гостей.

Продолжение после рекламы:

Свёрток с небольшим ювелирным футляром на имя княгини Веры Николаевны приносят в разгар нехитрых дачных развлечений. Внутри футляра оказывается золотой, невысокой пробы дутый браслет, покрытый гранатами, которые окружают маленький зелёный камешек.

Когда Вера ... повернула браслет перед огнём электрической лампочки, то в них, глубоко под их гладкой яйцевидной поверхностью, вдруг загорелись прелестные густо-красные живые огни.

Кроме гранатового браслета в футляре обнаруживается письмо. Неизвестный даритель поздравляет Веру с днём ангела и просит принять браслет, принадлежавший ещё его прабабке. Зелёный камешек — это весьма редкий зелёный гранат, сообщающий дар провидения и оберегающий мужчин от насильственной смерти. Автор письма напоминает княгине, как семь лет назад писал ей «глупые и дикие письма». Заканчивается письмо словами: «Ваш до смерти и после смерти покорный слуга Г. С. Ж.».

Брифли существует благодаря рекламе:

Князь Василий Львович демонстрирует в этот момент свой юмористический домашний альбом, открытый на «повести» «Княгиня Вера и влюблённый телеграфист». «Лучше не нужно», — просит Вера. Но муж всё же начинает полный блестящего юмора комментарий к собственным рисункам. Вот девица Вера получает письмо с целующимися голубками, подписанное телеграфистом П. П. Ж. Вот молодой Вася Шеин возвращает Вере обручальное кольцо: «Я не смею мешать твоему счастью, и всё же мой долг предупредить тебя: телеграфисты обольстительны, но коварны». А вот Вера выходит замуж за красивого Васю Шеина, но телеграфист продолжает преследования. Вот он, переодевшись трубочистом, проникает в будуар княгини Веры. Вот, переодевшись, поступает на их кухню судомойкой. Вот, наконец, он в сумасшедшем доме.

После чая гости разъезжаются. Шепнув мужу, чтобы тот посмотрел футляр с браслетом и прочёл письмо, Вера отправляется провожать генерала Якова Михайловича Аносова. Старый генерал которого Вера и её сестра Анна зовут дедушкой, просит княгиню пояснить, что же в рассказе князя правда.

Г. С. Ж. преследовал её письмами за два года до замужества. Очевидно, он постоянно следил за ней, знал, где она бывала на вечерах, как была одета. Служил он не на телеграфе, а в «каком-то казённом учреждении маленьким чиновником». Когда Вера, тоже письменно, попросила не беспокоить её своими преследованиями, он замолчал о любви и ограничился поздравлениями по праздникам, как и сегодня, в день её именин. Выдумывая весёлый рассказ, князь заменил инициалы неизвестного воздыхателя на свои.

Старик предполагает, что неизвестный может оказаться маньяком.

А может быть, Верочка, твой жизненный путь пересекла именно такая любовь, которой грезят женщины и на которую неспособны больше мужчины.

Вера застаёт своего брата Николая очень раздражённым — он тоже прочёл письмо и считает, что его сестра попадёт «в смешное положение», если примет этот нелепый подарок. Вместе с Василием Львовичем он собирается отыскать поклонника и вернуть браслет.

На другой день они узнают адрес Г. С. Ж. Им оказывается голубоглазый человек «с нежным девичьим лицом» лет тридцати, тридцати пяти по фамилии Желтков. Николай возвращает ему браслет. Желтков ничего не отрицает и признаёт неприличность своего поведения. Обнаружив некоторое понимание и даже сочувствие в князе, он объясняет ему, что любит его жену, и это чувство убьёт разве что смерть. Николай возмущён, но Василий Львович относится к нему с жалостью.

Разве он виноват в любви и разве можно управлять таким чувством, как любовь, — чувством, которое до сих пор ещё не нашло себе истолкователя.

Желтков признаётся, что растратил казённые деньги и вынужден бежать из города, так что они о нем больше не услышат. Он просит у Василия Львовича разрешения написать его жене последнее письмо. Услышав от мужа рассказ о Желткове, Вера почувствовала, «что этот человек убьёт себя».

Утром Вера узнаёт из газеты о самоубийстве чиновника контрольной палаты Г. С. Желткова, а вечером почтальон приносит его письмо.

Желтков пишет, что для него вся жизнь заключается только в ней, в Вере Николаевне. Это любовь, которою Бог за что-то вознаградил его. Уходя, он в восторге повторяет: «Да святится имя Твоё». Если она вспомнит о нём, то пусть сыграет ре-мажорную часть бетховенской «Сонаты № 2», он от глубины души благодарит её за то, что она была единственной его радостью в жизни.

Вера едет проститься с этим человеком. Муж вполне понимает её порыв и отпускает жену.

Гроб с Желтковым стоит посреди его бедной комнаты. Его губы улыбаются блаженно и безмятежно, будто он узнал глубокую тайну. Вера приподнимает его голову, кладёт под шею большую красную розу и целует его в лоб. Она понимает, что любовь, о которой мечтает каждая женщина, прошла мимо неё. Вечером Вера просит знакомую пианистку сыграть для неё «Аппассионату» Бетховена, слушает музыку и плачет. Когда музыка заканчивается, Вера чувствует, что Желтков её простил.

Пересказал И. Г. Животовский. Источник: Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.

briefly.ru

«Гранатовый браслет»

L. van Beethoven. 2 Son. (ор. 2, № 2).

Largo Appassionato

I

В середине августа, перед рождением молодого месяца, вдруг наступили отвратительные погоды, какие так свойственны северному побережью Черного моря. То по целым суткам тяжело лежал над землею и морем густой туман, и тогда огромная сирена на маяке ревела днем и ночью, точно бешеный бык. То с утра до утра шел не переставая мелкий, как водяная пыль, дождик, превращавший глинистые дороги и тропинки в сплошную густую грязь, в которой увязали надолго возы и экипажи. То задувал с северо-запада, со стороны степи свирепый ураган; от него верхушки деревьев раскачивались, пригибаясь и выпрямляясь, точно волны в бурю, гремели по ночам железные кровли дач, казалось, будто кто-то бегает по ним в подкованных сапогах, вздрагивали оконные рамы, хлопали двери, и дико завывало в печных трубах. Несколько рыбачьих баркасов заблудилось в море, а два и совсем не вернулись: только спустя неделю повыбрасывало трупы рыбаков в разных местах берега.

Обитатели пригородного морского курорта — большей частью греки и евреи, жизнелюбивые и мнительные, как все южане, — поспешно перебирались в город. По размякшему шоссе без конца тянулись ломовые дроги, перегруженные всяческими домашними вещами: тюфяками, диванами, сундуками, стульями, умывальниками, самоварами. Жалко, и грустно, и противно было глядеть сквозь мутную кисею дождя на этот жалкий скарб, казавшийся таким изношенным, грязным и нищенским; на горничных и кухарок, сидевших на верху воза на мокром брезенте с какими-то утюгами, жестянками и корзинками в руках, на запотевших, обессилевших лошадей, которые то и дело останавливались, дрожа коленями, дымясь и часто нося боками, на сипло ругавшихся дрогалей, закутанных от дождя в рогожи. Еще печальнее было видеть оставленные дачи с их внезапным простором, пустотой и оголенностью, с изуродованными клумбами, разбитыми стеклами, брошенными собаками и всяческим дачным сором из окурков, бумажек, черепков, коробочек и аптекарских пузырьков.

Но к началу сентября погода вдруг резко и совсем нежданно переменилась. Сразу наступили тихие безоблачные дни, такие ясные, солнечные и теплые, каких не было даже в июле. На обсохших сжатых полях, на их колючей желтой щетине заблестела слюдяным блеском осенняя паутина. Успокоившиеся деревья бесшумно и покорно роняли желтые листья.

Княгиня Вера Николаевна Шеина, жена предводителя дворянства, не могла покинуть дачи, потому что в их городском доме еще не покончили с ремонтом. И теперь она очень радовалась наступившим прелестным дням, тишине, уединению, чистому воздуху, щебетанью на телеграфных проволоках ласточек, ста́ившихся к отлету, и ласковому соленому ветерку, слабо тянувшему с моря.

II

Кроме того, сегодня был день ее именин — 17 сентября. По милым, отдаленным воспоминаниям детства она всегда любила этот день и всегда ожидала от него чего-то счастливо-чудесного. Муж, уезжая утром по спешным делам в город, положил ей на ночной столик футляр с прекрасными серьгами из грушевидных жемчужин, и этот подарок еще больше веселил ее.

Она была одна во всем доме. Ее холостой брат Николай, товарищ прокурора, живший обыкновенно вместе с ними, также уехал в город, в суд. К обеду муж обещал привезти немногих и только самых близких знакомых. Хорошо выходило, что именины совпали с дачным временем. В городе пришлось бы тратиться на большой парадный обед, пожалуй даже на бал, а здесь, на даче, можно было обойтись самыми небольшими расходами. Князь Шеин, несмотря на свое видное положение в обществе, а может быть, и благодаря ему, едва сводил концы с концами. Огромное родовое имение было почти совсем расстроено его предками, а жить приходилось выше средств: делать приемы, благотворить, хорошо одеваться, держать лошадей и т. д. Княгиня Вера, у которой прежняя страстная любовь к мужу давно уже перешла в чувство прочной, верной, истинной дружбы, всеми силами старалась помочь князю удержаться от полного разорения. Она во многом, незаметно для него, отказывала себе и, насколько возможно, экономила в домашнем хозяйстве.

Теперь она ходила по саду и осторожно срезала ножницами цветы к обеденному столу. Клумбы опустели и имели беспорядочный вид. Доцветали разноцветные махровые гвоздики, а также левкой — наполовину в цветах, а наполовину в тонких зеленых стручьях, пахнувших капустой, розовые кусты еще давали — в третий раз за это лето — бутоны и розы, но уже измельчавшие, редкие, точно выродившиеся. Зато пышно цвели своей холодной, высокомерной красотою георгины, пионы и астры, распространяя в чутком воздухе осенний, травянистый, грустный запах. Остальные цветы после своей роскошной любви и чрезмерного обильного летнего материнства тихо осыпали на землю бесчисленные семена будущей жизни.

Близко на шоссе послышались знакомые звуки автомобильного трехтонного рожка. Это подъезжала сестра княгини Веры — Анна Николаевна Фриессе, с утра обещавшая по телефону приехать помочь сестре принимать гостей и по хозяйству.

Тонкий слух не обманул Веру. Она пошла навстречу. Через несколько минут у дачных ворот круто остановился изящный автомобиль-карета, и шофер, ловко спрыгнув с сиденья, распахнул дверцу.

Сестры радостно поцеловались. Они с самого раннего детства были привязаны друг к другу теплой и заботливой дружбой. По внешности они до странного не были схожи между собою. Старшая, Вера, пошла в мать, красавицу англичанку, своей высокой гибкой фигурой, нежным, но холодным и гордым лицом, прекрасными, хотя довольно большими руками и той очаровательной покатостью плеч, какую можно видеть на старинных миниатюрах. Младшая — Анна, — наоборот, унаследовала монгольскую кровь отца, татарского князя, дед которого крестился только в начале XIX столетия и древний род которого восходил до самого Тамерлана, или Ланг-Темира, как с гордостью называл ее отец, по-татарски, этого великого кровопийцу. Она была на полголовы ниже сестры, несколько широкая в плечах, живая и легкомысленная, насмешница. Лицо ее сильно монгольского типа с довольно заметными скулами, с узенькими глазами, которые она к тому же по близорукости щурила, с надменным выражением в маленьком, чувственном рте, особенно в слегка выдвинутой вперед полной нижней губе, — лицо это, однако, пленяло какой-то неуловимой и непонятной прелестью, которая заключалась, может быть, в улыбке, может быть, в глубокой женственности всех черт, может быть, в пикантной, задорно-кокетливой мимике. Ее грациозная некрасивость возбуждала и привлекала внимание мужчин гораздо чаще и сильнее, чем аристократическая красота ее сестры.

Она была замужем за очень богатым и очень глупым человеком, который ровно ничего не делал, но числился при каком-то благотворительном учреждении и имел звание камер-юнкера. Мужа она терпеть не могла, но родила от него двух детей — мальчика и девочку; больше она решила не иметь детей и не имела. Что касается Веры — та жадно хотела детей и даже, ей казалось, чем больше, тем лучше, но почему-то они у нее не рождались, и она болезненно и пылко обожала хорошеньких малокровных детей младшей сестры, всегда приличных и послушных, с бледными мучнистыми лицами и с завитыми льняными кукольными волосами.

Анна вся состояла из веселой безалаберности и милых, иногда странных противоречий. Она охотно предавалась самому рискованному флирту во всех столицах и на всех курортах Европы, но никогда не изменяла мужу, которого, однако, презрительно высмеивала и в глаза и за глаза; была расточительна, страшно любила азартные игры, танцы, сильные впечатления, острые зрелища, посещала за границей сомнительные кафе, но в то же время отличалась щедрой добротой и глубокой, искренней набожностью, которая заставила ее даже принять тайно католичество. У нее были редкой красоты спина, грудь и плечи. Отправляясь на большие балы, она обнажалась гораздо больше пределов, дозволяемых приличием и модой, но говорили, что под низким декольте у нее всегда была надета власяница.

Вера же была строго проста, со всеми холодно и немного свысока любезна, независима и царственно спокойна.

III

— Боже мой, как у вас здесь хорошо! Как хорошо! — говорила Анна, идя быстрыми и мелкими шагами рядом с сестрой по дорожке. — Если можно, посидим немного на скамеечке над обрывом. Я так давно не видела моря. И какой чудный воздух: дышишь — и сердце веселится. В Крыму, в Мисхоре, прошлым летом я сделала изумительное открытие. Знаешь, чем пахнет морская вода во время прибоя? Представь себе — резедой.

Вера ласково усмехнулась:

— Ты фантазерка.

— Нет, нет. Я помню также раз, надо мной все смеялись, когда я сказала, что в лунном свете есть какой-то розовый оттенок. А на днях художник Борицкий — вот тот, что пишет мой портрет, — согласился, что я была права и что художники об этом давно знают.

— Художник — твое новое увлечение?

— Ты всегда придумаешь! — засмеялась Анна и, быстро подойдя к самому краю обрыва, отвесной стеной падавшего глубоко в море, заглянула вниз и вдруг вскрикнула в ужасе и отшатнулась назад с побледневшим лицом.

— У, как высоко! — произнесла она ослабевшим и вздрагивающим голосом. — Когда я гляжу с такой высоты, у меня всегда как-то сладко и противно щекочет в груди… и пальцы на ногах щемит… И все-таки тянет, тянет…

Она хотела еще раз нагнуться над обрывом, но сестра остановила ее.

— Анна, дорогая моя, ради бога! У меня у самой голова кружится, когда ты так делаешь. Прошу тебя, сядь.

— Ну хорошо, хорошо, села… Но ты только посмотри, какая красота, какая радость — просто глаз не насытится. Если бы ты знала, как я благодарна богу за все чудеса, которые он для нас сделал!

Обе на минутку задумались. Глубоко-глубоко под ними покоилось море. Со скамейки не было видно берега, и оттого ощущение бесконечности и величия морского простора еще больше усиливалось. Вода была ласково-спокойна и весело-синя, светлея лишь косыми гладкими полосами в местах течения и переходя в густо-синий глубокий цвет на горизонте.

Рыбачьи лодки, с трудом отмечаемые глазом — такими они казались маленькими, — неподвижно дремали в морской глади, недалеко от берега. А дальше точно стояло в воздухе, не подвигаясь вперед, трехмачтовое судно, все сверху донизу одетое однообразными, выпуклыми от ветра, белыми стройными парусами.

— Я тебя понимаю, — задумчиво сказала старшая сестра, — но у меня как-то не так, как у тебя. Когда я в первый раз вижу море после большого времени, оно меня и волнует, и радует, и поражает. Как будто я в первый раз вижу огромное, торжественное чудо. Но потом, когда привыкну к нему, оно начинает меня давить своей плоской пустотой… Я скучаю, глядя на него, и уж стараюсь больше не смотреть. Надоедает.

Анна улыбнулась.

— Чему ты? — спросила сестра.

— Прошлым летом, — сказала Анна лукаво, — мы из Ялты поехали большой кавалькадой верхом на Уч-Кош. Это там, за лесничеством, выше водопада. Попали сначала в облако, было очень сыро и плохо видно, а мы все поднимались вверх по крутой тропинке между соснами. И вдруг как-то сразу окончился лес, и мы вышли из тумана. Вообрази себе; узенькая площадка на скале, и под ногами у нас пропасть. Деревни внизу кажутся не больше спичечной коробки, леса и сады — как мелкая травка. Вся местность спускается к морю, точно географическая карта. А там дальше — море! Верст на пятьдесят, на сто вперед. Мне казалось — я повисла в воздухе и вот-вот полечу. Такая красота, такая легкость! Я оборачиваюсь назад и говорю проводнику в восторге: «Что? Хорошо, Сеид-оглы?» А он только языком почмокал: «Эх, барина, как мине все это надоел. Каждый день видим».

— Благодарю за сравнение, — засмеялась Вера, — нет, я только думаю, что нам, северянам, никогда не понять прелести моря. Я люблю лес. Помнишь лес у нас в Егоровском?.. Разве может он когда-нибудь прискучить? Сосны!.. А какие мхи!.. А мухоморы! Точно из красного атласа и вышиты белым бисером. Тишина такая… прохлада.

— Мне все равно, я все люблю, — ответила Анна. — А больше всего я люблю мою сестренку, мою благоразумную Вереньку. Нас ведь только двое на свете.

Она обняла старшую сестру и прижалась к ней, щека к щеке. И вдруг спохватилась.

— Нет, какая же я глупая! Мы с тобою, точно в романе, сидим и разговариваем о природе, а я совсем забыла про мой подарок. Вот посмотри. Я боюсь только, понравится ли?

Она достала из своего ручного мешочка маленькую записную книжку в удивительном переплете: на старом, стершемся и посеревшем от времени синем бархате вился тускло-золотой филигранный узор редкой сложности, тонкости и красоты, — очевидно, любовное дело рук искусного и терпеливого художника. Книжка была прикреплена к тоненькой, как нитка, золотой цепочке, листки в середине были заменены таблетками из слоновой кости.

— Какая прекрасная вещь! Прелесть! — сказала Вера и поцеловала сестру. — Благодарю тебя. Где ты достала такое сокровище?

— В одной антикварной лавочке. Ты ведь знаешь мою слабость рыться в старинном хламе. Вот я и набрела на этот молитвенник. Посмотри, видишь, как здесь орнамент делает фигуру креста. Правда, я нашла только один переплет, остальное все пришлось придумывать — листочки, застежки, карандаш. Но Моллине совсем не хотел меня понять, как я ему ни толковала. Застежки должны были быть в таком же стиле, как и весь узор, матовые, старого золота, тонкой резьбы, а он бог знает что сделал. Зато цепочка настоящая венецианская, очень древняя.

Вера ласково погладила прекрасный переплет.

— Какая глубокая старина!.. Сколько может быть этой книжке? — спросила она.

— Я боюсь определить точно. Приблизительно конец семнадцатого века, середина восемнадцатого…

— Как странно, — сказала Вера с задумчивой улыбкой. — Вот я держу в своих руках вещь, которой, может быть, касались руки маркизы Помпадур или самой королевы Антуанетты… Но знаешь, Анна, это только тебе могла прийти в голову шальная мысль переделать молитвенник в дамский carnet.[1] Однако все-таки пойдем посмотрим, что там у нас делается.

Они пошли в дом через большую каменную террасу, со всех сторон закрытую густыми шпалерами винограда «изабелла». Черные обильные гроздья, издававшие слабый запах клубники, тяжело свисали между темной, кое-где озолоченной солнцем зеленью. По всей террасе разливался зеленый полусвет, от которого лица женщин сразу побледнели.

— Ты велишь здесь накрывать? — спросила Анна.

— Да, я сама так думала сначала… Но теперь вечера такие холодные. Уж лучше в столовой. А мужчины пусть сюда уходят курить.

— Будет кто-нибудь интересный?

— Я еще не знаю. Знаю только, что будет наш дедушка.

— Ах, дедушка милый. Вот радость! — воскликнула Анна и всплеснула руками. — Я его, кажется, сто лет не видала.

— Будет сестра Васи и, кажется, профессор Спешников. Я вчера, Анненька, просто голову потеряла. Ты знаешь, что они оба любят покушать — и дедушка и профессор. Но ни здесь, ни в городе — ничего не достанешь ни за какие деньги. Лука отыскал где-то перепелов — заказал знакомому охотнику — и что-то мудрит над ними. Ростбиф достали сравнительно недурной, — увы! — неизбежный ростбиф. Очень хорошие раки.

— Ну что ж, не так уж дурно. Ты не тревожься. Впрочем, между нами, у тебя у самой есть слабость вкусно поесть.

— Но будет и кое-что редкое. Сегодня утром рыбак принес морского детуха. Я сама видела. Прямо какое-то чудовище. Даже страшно.

Анна, до жадности любопытная ко всему, что ее касалось и что не касалось, сейчас же потребовала, чтобы ей принесли показать морского петуха.

Пришел высокий, бритый, желтолицый повар Лука с большой продолговатой белой лоханью, которую он с трудом, осторожно держал за ушки, боясь расплескать воду на паркет.

— Двенадцать с половиною фунтов, ваше сиятельство, — сказал он с особенной поварской гордостью. — Мы давеча взвешивали.

Рыба была слишком велика для лоханки и лежала на дне, завернув хвост. Ее чешуя отливала золотом, плавники были ярко-красного цвета, а от громадной хищной морды шли в стороны два нежно-голубых складчатых, как веер, длинных крыла. Морской петух был еще жив и усиленно работал жабрами.

Младшая сестра осторожно дотронулась мизинцем до головы рыбы. Но петух неожиданно всплеснул хвостом, и Анна с визгом отдернула руку.

— Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, все в лучшем виде устроим, — сказал повар, очевидно понимавший тревогу Анны. — Сейчас болгарин принес две дыни. Ананасные. На манер вроде как канталупы, но только запах куда ароматнее. И еще осмелюсь спросить ваше сиятельство, какой соус прикажете подавать к петуху: тартар или польский, а то можно просто сухари в масле?

— Делай, как знаешь. Ступай! — сказала княгиня.

IV

После пяти часов стали съезжаться гости. Князь Василий Львович привез с собою вдовую сестру Людмилу Львовну, по мужу Дурасову, полную, добродушную и необыкновенно молчаливую женщину; светского молодого богатого шалопая и кутилу Васючка, которого весь город знал под этим фамильярным именем, очень приятного в обществе уменьем петь и декламировать, а также устраивать живые картины, спектакли и благотворительные базары; знаменитую пианистку Женни Рейтер, подругу княгини Веры по Смольному институту, а также своего шурина Николая Николаевича. За ними приехал на автомобиле муж Анны с бритым толстым, безобразно огромным профессором Спешниковым и с местным вице-губернатором фон Зекком. Позднее других приехал генерал Аносов, в хорошем наемном ландо, в сопровождении двух офицеров: штабного полковника Понамарева, преждевременно состарившегося, худого, желчного человека, изможденного непосильной канцелярской работой, и гвардейского гусарского поручика Бахтинского, который славился в Петербурге как лучший танцор и несравненный распорядитель балов.

Генерал Аносов, тучный, высокий, серебряный старец, тяжело слезал с подножки, держась одной рукой за поручни козел, а другой — за задок экипажа. В левой руке он держал слуховой рожок, а в правой — палку с резиновым наконечником. У него было большое, грубое, красное лицо с мясистым носом и с тем добродушно-величавым, чуть-чуть презрительным выражением в прищуренных глазах, расположенных лучистыми, припухлыми полукругами, какое свойственно мужественным и простым людям, видавшим часто и близко перед своими глазами опасность и смерть. Обе сестры, издали узнавшие его, подбежали к коляске как раз вовремя, чтобы полушутя, полусерьезно поддержать его с обеих сторон под руки.

— Точно… архиерея! — сказал генерал ласковым хриповатым басом.

— Дедушка, миленький, дорогой! — говорила Вера тоном легкого упрека. — Каждый день вас ждем, а вы хоть бы глаза показали.

— Дедушка у нас на юге всякую совесть потерял, — засмеялась Анна. — Можно было бы, кажется, вспомнить о крестной дочери. А вы держите себя донжуаном, бесстыдник, и совсем забыли о нашем существовании…

Генерал, обнажив свою величественную голову, целовал поочередно руки у обеих сестер, потом целовал их в щеки и опять в руку.

— Девочки… подождите… не бранитесь, — говорил он, перемежая каждое слово вздохами, происходившими от давнишней одышки. — Честное слово… докторишки разнесчастные… все лето купали мои ревматизмы… в каком-то грязном… киселе, ужасно пахнет… И не выпускали… Вы первые… к кому приехал… Ужасно рад… с вами увидеться… Как прыгаете?.. Ты, Верочка… совсем леди… очень стала похожа… на покойницу мать… Когда крестить позовешь?

— Ой, боюсь, дедушка, что никогда…

— Не отчаивайся… все впереди… Молись богу… А ты, Аня, вовсе не изменилась… Ты и в шестьдесят лет… будешь такая же стрекоза-егоза. Постойте-ка. Давайте я вам представлю господ офицеров.

— Я уже давно имел эту честь! — сказал полковник Понамарев, кланяясь.

— Я был представлен княгине в Петербурге, — подхватил гусар.

— Ну, так представлю тебе, Аня, поручика Бахтинского. Танцор и буян, но хороший кавалерист. Вынь-ка, Бахтинский, милый мой, там из коляски… Пойдемте, девочки… Чем, Верочка, будешь кормить? У меня… после лиманного режима… аппетит, как у выпускного… прапорщика.

Генерал Аносов был боевым товарищем и преданным другом покойного князя Мирза-Булат-Тугановского. Всю нежную дружбу и любовь он после смерти князя перенес на его дочерей. Он знал их еще совсем маленькими, а младшую Анну даже крестил. В то время — как и до сих пор — он был комендантом большой, но почти упраздненной крепости в г. К. и ежедневно бывал в доме Тугановских. Дети просто обожали его за баловство, за подарки, за ложи в цирк и театр и за то, что никто так увлекательно не умел играть с ними, как Аносов. Но больше всего их очаровывали и крепче всего запечатлелись в их памяти его рассказы о военных походах, сражениях и стоянках на бивуаках, о победах и отступлениях, о смерти, ранах и лютых морозах, — неторопливые, эпически спокойные, простосердечные рассказы, рассказываемые между вечерним чаем и тем скучным часом, когда детей позовут спать.

По нынешним нравам этот обломок старины представлялся исполинской и необыкновенно живописной фигурой. В нем совмещались именно те простые, но трогательные и глубокие черты, которые даже и в его времена гораздо чаще встречались в рядовых, чем в офицерах, те чисто русские, мужицкие черты, которые в соединении дают возвышенный образ, делавший иногда нашего солдата не только непобедимым, но и великомучеником, почти святым, — черты, состоявшие из бесхитростной, наивной веры, ясного, добродушно-веселого взгляда на жизнь, холодной и деловой отваги, покорства перед лицом смерти, жалости к побежденному, бесконечного терпения и поразительной физической и нравственной выносливости.

Аносов, начиная с польской войны,[2] участвовал во всех кампаниях, кроме японской. Он и на эту войну пошел бы без колебаний, но его не позвали, а у него всегда было великое по скромности правило: «Не лезь на смерть, пока тебя не позовут». За всю свою службу он не только никогда не высек, но даже не ударил ни одного солдата. Во время польского мятежа[3] он отказался однажды расстреливать пленных, несмотря на личное приказание полкового командира. «Шпиона я не только расстреляю, — сказал он, — но, если прикажете, лично убью. А это пленные, и я не могу». И сказал он это так просто, почтительно, без тени вызова или рисовки, глядя прямо в глаза начальнику своими ясными, твердыми глазами, что его, вместо того чтобы самого расстрелять, оставили в покое.

В войну 1877–1879 годов[4] он очень быстро дослужился до чина полковника, несмотря на то что был мало образован или, как он сам выражался, кончил только «медвежью академию». Он участвовал при переправе через Дунай, переходил Балканы, отсиживался на Шипке,[5] был при последней атаке Плевны;[6] ранили его один раз тяжело, четыре — легко, и, кроме того, он получил осколком гранаты жестокую контузию в голову. Радецкий и Скобелев[7] знали его лично и относились к нему с исключительным уважением. Именно про него и сказал как-то Скобелев: «Я знаю одного офицера, который гораздо храбрее меня, — это майор Аносов».

С войны он вернулся почти оглохший благодаря осколку гранаты, с больной ногой, на которой были ампутированы три отмороженных, во время балканского перехода, пальца, с жесточайшим ревматизмом, нажитым на Шипке. Его хотели было по истечении двух лет мирной службы упечь в отставку, но Аносов заупрямился. Тут ему очень кстати помог своим влиянием начальник края, живой свидетель его хладнокровного мужества при переправе через Дунай. В Петербурге решили не огорчать заслуженного полковника, и ему дали пожизненное место коменданта в г. К. — должность более почетную, чем нужную в целях государственной обороны.

В городе его все знали от мала до велика и добродушно посмеивались над его слабостями, привычками и манерой одеваться. Он всегда ходил без оружия, в старомодном сюртуке, в фуражке с большими полями и с громадным прямым козырьком, с палкою в правой руке, со слуховым рожком в левой и непременно в сопровождении двух ожиревших, ленивых, хриплых мопсов, у которых всегда кончик языка был высунут наружу и прикушен. Если ему во время обычной утренней прогулки приходилось встречаться со знакомыми, то прохожие за несколько кварталов слышали, как кричит комендант и как дружно вслед за ним лают его мопсы.

Как многие глухие, он был страстным любителем оперы, и иногда, во время какого-нибудь томного дуэта, вдруг на весь театр раздавался его решительный бас: «А ведь чисто взял до, черт возьми! Точно орех разгрыз». По театру проносился сдержанный смех, но генерал даже и не подозревал этого: по своей наивности он думал, что шепотом обменялся со своим соседом свежим впечатлением.

По обязанности коменданта он довольно часто, вместе со своими хрипящими мопсами, посещал главную гауптвахту, где весьма уютно за винтом, чаем и анекдотами отдыхали от тягот военной службы арестованные офицеры. Он внимательно расспрашивал каждого: «Как фамилия? Кем посажен? На сколько? За что?» Иногда совершенно неожиданно хвалил офицера за бравый, хотя и противозаконный поступок, иногда начинал распекать, крича так, что его бывало слышно на улице. Но, накричавшись досыта, он без всяких переходов и пауз осведомлялся, откуда офицеру носят обед и сколько он за него платит. Случалось, что какой-нибудь заблудший подпоручик, присланный для долговременной отсидки из такого захолустья, где даже не имелось собственной гауптвахты, признавался, что он, по безденежью, довольствуется из солдатского котла. Аносов немедленно распоряжался, чтобы бедняге носили обед из комендантского дома, от которого до гауптвахты было не более двухсот шагов.

В г. К. он и сблизился с семьей Тугановских и такими тесными узами привязался к детям, что для него стало душевной потребностью видеть их каждый вечер. Если случалось, что барышни выезжали куда-нибудь или служба задерживала самого генерала, то он искренно тосковал и не находил себе места в больших комнатах комендантского дома. Каждое лето он брал отпуск и проводил целый месяц в имении Тугановских, Егоровском, отстоявшем от К. на пятьдесят верст.

Он всю свою скрытую нежность души и потребность сердечной любви перенес на эту детвору, особенно на девочек. Сам он был когда-то женат, но так давно, что даже позабыл об этом. Еще до войны жена сбежала от него с проезжим актером, пленясь его бархатной курткой и кружевными манжетами. Генерал посылал ей пенсию вплоть до самой ее смерти, но в дом к себе не пустил, несмотря на сцены раскаяния и слезные письма. Детей у них не было.

V

Против ожидания, вечер был так тих и тепел, что свечи на террасе и в столовой горели неподвижными огнями. За обедом всех потешал князь Василий Львович. У него была необыкновенная и очень своеобразная способность рассказывать. Он брал в основу рассказа истинный эпизод, где главным действующим лицом являлся кто-нибудь из присутствующих или общих знакомых, но так сгущал краски и при этом говорил с таким серьезным лицом и таким деловым тоном, что слушатели надрывались от смеха. Сегодня он рассказывал о неудавшейся женитьбе Николая Николаевича на одной богатой и красивой даме. В основе было только то, что муж дамы не хотел давать ей развода. Но у князя правда чудесно переплелась с вымыслом. Серьезного, всегда несколько чопорного Николая он заставил ночью бежать по улице в одних чулках, с башмаками под мышкой. Где-то на углу молодого человека задержал городовой, и только после длинного и бурного объяснения Николаю удалось доказать, что он товарищ прокурора, а не ночной грабитель. Свадьба, по словам рассказчика, чуть-чуть было не состоялась, но в самую критическую минуту отчаянная банда лжесвидетелей, участвовавших в деле, вдруг забастовала, требуя прибавки к заработной плате. Николай из скупости (он и в самом деле был скуповат), а также будучи принципиальным противником стачек и забастовок, наотрез отказался платить лишнее, ссылаясь на определенную статью закона, подтвержденную мнением кассационного департамента. Тогда рассерженные лжесвидетели на известный вопрос: «Не знает ли кто-нибудь из присутствующих поводов, препятствующих совершению брака?» — хором ответили: «Да, знаем. Все показанное нами на суде под присягой — сплошная ложь, к которой нас принудил угрозами и насилием господин прокурор. А про мужа этой дамы мы, как осведомленные лица, можем сказать только, что это самый почтенный человек на свете, целомудренный, как Иосиф, и ангельской доброты».

Напав на нить брачных историй, князь Василий не пощадил и Густава Ивановича Фриессе, мужа Анны, рассказав, что он на другой день после свадьбы явился требовать при помощи полиции выселения новобрачной из родительского дома, как не имеющую отдельного паспорта, и водворения ее на место проживания законного мужа. Верного в этом анекдоте было только то, что в первые дни замужней жизни Анна должна была безотлучно находиться около захворавшей матери, так как Вера спешно уехала к себе на юг, а бедный Густав Иванович предавался унынию и отчаянию.

Все смеялись. Улыбалась и Анна своими прищуренными глазами. Густав Иванович хохотал громко и восторженно, и его худое, гладко обтянутое блестящей кожей лицо, с прилизанными жидкими, светлыми волосами, с ввалившимися глазными орбитами, походило на череп, обнажавший в смехе прескверные зубы. Он до сих пор обожал Анну, как и в первый день супружества, всегда старался сесть около нее, незаметно притронуться к ней и ухаживал за нею так влюбленно и самодовольно, что часто становилось за него и жалко и неловко.

Перед тем как вставать из-за стола, Вера Николаевна машинально пересчитала гостей. Оказалось — тринадцать. Она была суеверна и подумала про себя: «Вот это нехорошо! Как мне раньше не пришло в голову посчитать? И Вася виноват — ничего не сказал по телефону».

Когда у Шейных или у Фриессе собирались близкие знакомые, то после обеда обыкновенно играли в покер, так как обе сестры до смешного любили азартные игры. В обоих домах даже выработались на этот счет свои правила: всем играющим раздавались поровну костяные жетончики определенной цены, и игра длилась до тех пор, пока все костяшки не переходили в одни руки, — тогда игра на этот вечер прекращалась, как бы партнеры ни настаивали на продолжении. Брать из кассы второй раз жетоны строго запрещалось. Такие суровые законы были выведены из практики, для обуздания княгини Веры и Анны Николаевны, которые в азарте не знали никакого удержу. Общий проигрыш редко достигал ста — двухсот рублей.

Сели за покер и на этот раз. Вера, не принимавшая участия в игре, хотела выйти на террасу, где накрывали к чаю, но вдруг ее с несколько таинственным видом вызвала из гостиной горничная.

— Что такое, Даша? — с неудовольствием спросила княгиня Вера, проходя в свой маленький кабинет, рядом со спальней. — Что у вас за глупый вид? И что такое вы вертите в руках?

Даша положила на стол небольшой квадратный предмет, завернутый аккуратно в белую бумагу и тщательно перевязанный розовой ленточкой.

— Я, ей-богу, не виновата, ваше сиятельство, — залепетала она, вспыхнув румянцем от обиды. — Он пришел и сказал…

— Кто такой — он?

— Красная шапка, ваше сиятельство… посыльный…

— И что же?

— Пришел на кухню и положил вот это на стол. «Передайте, говорит, вашей барыне. Но только, говорит, в ихние собственные руки». Я спрашиваю: от кого? А он говорит: «Здесь все обозначено». И с теми словами убежал.

— Подите и догоните его.

— Никак не догонишь, ваше сиятельство. Он приходил в середине обеда, я только вас не решалась обеспокоить, ваше сиятельство. Полчаса времени будет.

— Ну хорошо, идите.

Она разрезала ножницами ленту и бросила в корзину вместе с бумагой, на которой был написан ее адрес. Под бумагой оказался небольшой ювелирный футляр красного плюша, видимо, только что из магазина. Вера подняла крышечку, подбитую бледно-голубым шелком, и увидела втиснутый в черный бархат овальный золотой браслет, а внутри его бережно сложенную красивым восьмиугольником записку. Она быстро развернула бумажку. Почерк показался ей знакомым, но, как настоящая женщина, она сейчас же отложила записку в сторону, чтобы посмотреть на браслет.

Он был золотой, низкопробный, очень толстый, но дутый и с наружной стороны весь сплошь покрытый небольшими старинными, плохо отшлифованными гранатами. Но зато посредине браслета возвышались, окружая какой-то странный маленький зеленый камешек, пять прекрасных гранатов-кабошонов, каждый величиной с горошину. Когда Вера случайным движением удачно повернула браслет перед огнем электрической лампочки, то в них, глубоко под их гладкой яйцевидной поверхностью, вдруг загорелись прелестные густо-красные живые огни.

«Точно кровь!» — подумала с неожиданной тревогой Вера.

Потом она вспомнила о письме и развернула его. Она прочитала следующие строки, написанные мелко, великолепно-каллиграфическим почерком:

«Ваше Сиятельство,

Глубокоуважаемая Княгиня

Вера Николаевна!

Почтительно поздравляя Вас с светлым и радостным днем Вашего Ангела, я осмеливаюсь препроводить Вам мое скромное верноподданническое подношение».

«Ах, это — тот!» — с неудовольствием подумала Вера. Но, однако, дочитала письмо…

«Я бы никогда не позволил себе преподнести Вам что-либо, выбранное мною лично: для этого у меня нет ни права, ни тонкого вкуса и — признаюсь — ни денег. Впрочем, полагаю, что и на всем свете не найдется сокровища, достойного украсить Вас.

Но этот браслет принадлежал еще моей прабабке, а последняя, по времени, его носила моя покойная матушка. Посередине, между большими камнями, Вы увидите один зеленый. Это весьма редкий сорт граната — зеленый гранат. По старинному преданию, сохранившемуся в нашей семье, он имеет свойство сообщать дар предвидения носящим его женщинам и отгоняет от них тяжелые мысли, мужчин же охраняет от насильственной смерти.

Все камни с точностью перенесены сюда со старого серебряного браслета, и Вы можете быть уверены, что до Вас никто еще этого браслета не надевал.

Вы можете сейчас же выбросить эту смешную игрушку или подарить ее кому-нибудь, но я буду счастлив и тем, что к ней прикасались Ваши руки.

Умоляю Вас не гневаться на меня. Я краснею при воспоминании о моей дерзости семь лет тому назад, когда Вам, барышне, я осмеливался писать глупые и дикие письма и даже ожидать ответа на них. Теперь во мне осталось только благоговение, вечное преклонение и рабская преданность. Я умею теперь только желать ежеминутно Вам счастья и радоваться, если Вы счастливы. Я мысленно кланяюсь до земли мебели, на которой Вы сидите, паркету, по которому Вы ходите, деревьям, которые Вы мимоходом трогаете, прислуге, с которой Вы говорите. У меня нет даже зависти ни к людям, ни к вещам.

Еще раз прошу прощения, что обеспокоил Вас длинным, ненужным письмом.

Ваш до смерти и после смерти покорный слуга.

Г. С. Ж.».

«Показать Васе или не показать? И если показать — то когда? Сейчас или после гостей? Нет, уж лучше после — теперь не только этот несчастный будет смешон, но и я вместе с ним».

Так раздумывала княгиня Вера и не могла отвести глаз от пяти алых кровавых огней, дрожавших внутри пяти гранатов.

VI

Полковника Понамарева едва удалось заставить сесть играть в покер. Он говорил, что не знает этой игры, что вообще не признает азарта даже в шутку, что любит и сравнительно хорошо играет только в винт. Однако он не устоял перед просьбами и в конце концов согласился.

Сначала его приходилось учить и поправлять, но он довольно быстро освоился с правилами покера, и вот не прошло и получаса, как все фишки очутились перед ним.

— Так нельзя! — сказала с комической обидчивостью Анна. — Хоть бы немного дали поволноваться.

Трое из гостей — Спешников, полковник и вице-губернатор, туповатый, приличный и скучный немец, — были такого рода люди, что Вера положительно не знала, как их занимать и что с ними делать. Она составила для них винт, пригласив четвертым Густава Ивановича. Анна издали, в виде благодарности, прикрыла глаза веками, и сестра сразу поняла ее. Все знали, что если не усадить Густава Ивановича за карты, то он целый вечер будет ходить около жены, как пришитый, скаля свои гнилые зубы на лице черепа и портя жене настроение духа.

Теперь вечер потек ровно, без принуждения, оживленно. Васючок пел вполголоса, под аккомпанемент Женни Рейтер, итальянские народные канцонетты и рубинштейновские восточные песни. Голосок у него был маленький, но приятного тембра, послушный и верный. Женни Рейтер, очень требовательная музыкантша, всегда охотно ему аккомпанировала. Впрочем, говорили, что Васючок за нею ухаживает.

В углу на кушетке Анна отчаянно кокетничала с гусаром. Вера подошла и с улыбкой прислушалась.

— Нет, нет, вы, пожалуйста, не смейтесь, — весело говорила Анна, щуря на офицера свои милые, задорные татарские глаза. — Вы, конечно, считаете за труд лететь сломя голову впереди эскадрона и брать барьеры на скачках. Но посмотрите только на наш труд. Вот теперь мы только что покончили с лотереей-аллегри. Вы думаете, это было легко? Фи! Толпа, накурено, какие-то дворники, извозчики, я не знаю, как их там зовут… И все пристают с жалобами, с какими-то обидами… И целый, целый день на ногах. А впереди еще предстоит концерт в пользу недостаточных интеллигентных тружениц, а там еще белый бал…

— На котором, смею надеяться, вы не откажете мне в мазурке? — вставил Бахтинский и, слегка наклонившись, щелкнул под креслом шпорами.

— Благодарю… Но самое, самое мое больное место — это наш приют. Понимаете, приют для порочных детей…

— О, вполне понимаю. Это, должно быть, что-нибудь очень смешное?

— Перестаньте, как вам не совестно смеяться над такими вещами. Но вы понимаете, в чем наше несчастие? Мы хотим приютить этих несчастных детей с душами, полными наследственных пороков и дурных примеров, хотим обогреть их, обласкать…

— Гм!..

— …поднять их нравственность, пробудить в их душах сознание долга… Вы меня понимаете? И вот к нам ежедневно приводят детей сотнями, тысячами, но между ними — ни одного порочного! Если спросишь родителей, не порочное ли дитя, — так можете представить — они даже оскорбляются! И вот приют открыт, освящен, все готово — и ни одного воспитанника, ни одной воспитанницы! Хоть премию предлагай за каждого доставленного порочного ребенка.

— Анна Николаевна, — серьезно и вкрадчиво перебил ее гусар. — Зачем премию? Возьмите меня бесплатно. Честное слово, более порочного ребенка вы нигде не отыщете.

— Перестаньте! С вами нельзя говорить серьезно, — расхохоталась она, откидываясь на спинку кушетки и блестя глазами.

Князь Василий Львович, сидя за большим круглым столом, показывал своей сестре, Аносову и шурину домашний юмористический альбом с собственноручными рисунками. Все четверо смеялись от души, и это понемногу перетянуло сюда гостей, не занятых картами.

Альбом служил как бы дополнением, иллюстрацией к сатирическим рассказам князя Василия. Со своим непоколебимым спокойствием он показывал, например: «Историю любовных похождений храброго генерала Аносова в Турции, Болгарии и других странах»; «Приключение петиметра князя Николя Булат-Тугановского в Монте-Карло» и так далее.

— Сейчас увидите, господа, краткое жизнеописание нашей возлюбленной сестры Людмилы Львовны, — говорил он, бросая быстрый смешливый взгляд на сестру. — Часть первая — детство. «Ребенок рос, его назвали Лима».

На листке альбома красовалась умышленно по-детски нарисованная фигура девочки, с лицом в профиль, но с двумя глазами, с ломаными черточками, торчащими вместо ног из-под юбки, с растопыренными пальцами разведенных рук.

— Никогда меня никто не называл Лимой, — засмеялась Людмила Львовна.

— Часть вторая. Первая любовь. Кавалерийский юнкер подносит девице Лиме на коленях стихотворение собственного изделия. Там есть поистине жемчужной красоты строки:

Твоя прекрасная нога — Явленье страсти неземной!

Вот и подлинное изображение ноги.

А здесь юнкер склоняет невинную Лиму к побегу из родительского дома. Здесь самое бегство. А это вот — критическое положение: разгневанный отец догоняет беглецов. Юнкер малодушно сваливает всю беду на кроткую Лиму.

Ты там все пудрилась, час лишний провороня, И вот за нами вслед ужасная погоня… Как хочешь с ней разделывайся ты, А я бегу в кусты.

После истории девицы Лимы следовала новая повесть: «Княгиня Вера и влюбленный телеграфист».

— Эта трогательная поэма только лишь иллюстрирована пером и цветными карандашами, — объяснял серьезно Василий Львович. — Текст еще изготовляется.

— Это что-то новое, — заметил Аносов, — я еще этого не видал.

— Самый последний выпуск. Свежая новость книжного рынка.

Вера тихо дотронулась до его плеча.

— Лучше не нужно, — сказала она.

Но Василий Львович или не расслышал ее слов, или не придал им настоящего значения.

— Начало относится к временам доисторическим. В один прекрасный майский день одна девица, по имени Вера, получает по почте письмо с целующимися голубками на заголовке. Вот письмо, а вот и голуби.

Письмо содержит в себе пылкое признание в любви, написанное вопреки всем правилам орфографии. Начинается оно так: «Прекрасная Блондина, ты, которая… бурное море пламени, клокочущее в моей груди. Твой взгляд, как ядовитый змей, впился в мою истерзанную душу» и так далее. В конце скромная подпись: «По роду оружия я бедный телеграфист, но чувства мои достойны милорда Георга. Не смею открывать моей полной фамилии — она слишком неприлична. Подписываюсь только начальными буквами: П. П. Ж. Прошу отвечать мне в почтамт, посте́ рестанте́».[8] Здесь вы, господа, можете видеть и портрет самого телеграфиста, очень удачно исполненный цветными карандашами.

Сердце Веры пронзено (вот сердце, вот стрела). Но, как благонравная и воспитанная девица, она показывает письмо почтенным родителям, а также своему другу детства и жениху, красивому молодому человеку Васе Шеину. Вот и иллюстрация. Конечно, со временем здесь будут стихотворные объяснения к рисункам.

Вася Шеин, рыдая, возвращает Вере обручальное кольцо. «Я не смею мешать твоему счастию, — говорит он, — но, умоляю, не делай сразу решительного шага. Подумай, поразмысли, проверь и себя и его. Дитя, ты не знаешь жизни и летишь, как мотылек на блестящий огонь. А я, — увы! — я знаю хладный и лицемерный свет. Знай, что телеграфисты увлекательны, но коварны. Для них доставляет неизъяснимое наслаждение обмануть своей гордой красотой и фальшивыми чувствами неопытную жертву и жестоко насмеяться над ней».

Проходит полгода. В вихре жизненного вальса Вера позабывает своего поклонника и выходит замуж за красивого Васю, но телеграфист не забывает ее. Вот он переодевается трубочистом и, вымазавшись сажей, проникает в будуар княгини Веры. Следы пяти пальцев и двух губ остались, как видите, повсюду: на коврах, на подушках, на обоях и даже на паркете.

Вот он в одежде деревенской бабы поступает на нашу кухню простой судомойкой. Однако излишняя благосклонность повара Луки заставляет его обратиться в бегство.

Вот он в сумасшедшем доме. А вот постригся в монахи. Но каждый день неуклонно посылает он Вере страстные письма. И там, где падают на бумагу его слезы, там чернила расплываются кляксами.

Наконец он умирает, но перед смертью завещает передать Вере две телеграфные пуговицы и флакон от духов — наполненный его слезами…

— Господа, кто хочет чаю? — спросила Вера Николаевна.

VII

Долгий осенний закат догорел. Погасла последняя багровая, узенькая, как щель, полоска, рдевшая на самом краю горизонта, между сизой тучей и землей. Уже не стало видно ни земли, ни деревьев, ни неба. Только над головой большие звезды дрожали своими ресницами среди черной ночи, да голубой луч от маяка подымался прямо вверх тонким столбом и точно расплескивался там о небесный купол жидким, туманным, светлым кругом. Ночные бабочки бились о стеклянные колпаки свечей. Звездчатые цветы белого табака в палисаднике запахли острее из темноты и прохлады.

Спешников, вице-губернатор и полковник Понамарев давно уже уехали, обещав прислать лошадей обратно со станции трамвая за комендантом. Оставшиеся гости сидели на террасе. Генерала Аносова, несмотря на его протесты, сестры заставили надеть пальто и укутали его ноги теплым пледом. Перед ним стояла бутылка его любимого красного вина Pommard, рядом с ним по обеим сторонам сидели Вера и Анна. Они заботливо ухаживали за генералом, наполняли тяжелым, густым вином его тонкий стакан, придвигали ему спички, нарезали сыр и так далее. Старый комендант хмурился от блаженства.

— Да-с… Осень, осень, осень, — говорил старик, глядя на огонь свечи и задумчиво покачивая головой. — Осень. Вот и мне уж пора собираться. Ах, жаль-то как! Только что настали красные денечки. Тут бы жить да жить на берегу моря, в тишине, спокойненько…

— И пожили бы у нас, дедушка, — сказала Вера.

— Нельзя, милая, нельзя. Служба… Отпуск кончился… А что говорить, хорошо бы было! Ты посмотри только, как розы-то пахнут… Отсюда слышу. А летом в жары ни один цветок не пахнул, только белая акация… да и та конфетами.

Вера вынула из вазочки две маленькие розы, розовую и карминную, и вдела их в петлицу генеральского пальто.

— Спасибо, Верочка. — Аносов нагнул голову к борту шинели, понюхал цветы и вдруг улыбнулся славной старческой улыбкой.

— Пришли мы, помню я, в Букарест и разместились по квартирам. Вот как-то иду я по улице. Вдруг повеял на меня сильный розовый запах, я остановился и увидал, что между двух солдат стоит прекрасный хрустальный флакон с розовым маслом. Они смазали уже им сапоги и также ружейные замки. «Что это у вас такое?» — спрашиваю. «Какое-то масло, ваше высокоблагородие, клали его в кашу, да не годится, так и дерет рот, а пахнет оно хорошо». Я дал им целковый, и они с удовольствием отдали мне его. Масла уже оставалось не более половины, но, судя по его дороговизне, было еще, по крайней мере, на двадцать червонцев. Солдаты, будучи довольны, добавили: «Да вот еще, ваше высокоблагородие, какой-то турецкий горох, сколько его ни варили, а все не подается, проклятый». Это был кофе; я сказал им: «Это только годится туркам, а солдатам нейдет». К счастию, опиуму они не наелись. Я видел в некоторых местах его лепешки, затоптанные в грязи.

— Дедушка, скажите откровенно, — попросила Анна, — скажите, испытывали вы страх во время сражений? Боялись?

— Как это странно, Анночка: боялся — не боялся. Понятное дело — боялся. Ты не верь, пожалуйста, тому, кто тебе скажет, что не боялся и что свист пуль для него самая сладкая музыка. Это или псих, или хвастун. Все одинаково боятся. Только один весь от страха раскисает, а другой себя держит в руках. И видишь: страх-то остается всегда один и тот же, а уменье держать себя от практики все возрастает; отсюда и герои и храбрецы. Так-то. Но испугался я один раз чуть не до смерти.

— Расскажите, дедушка, — попросили в один голос сестры.

Они до сих пор слушали рассказы Аносова с тем же восторгом, как и в их раннем детстве. Анна даже невольно совсем по-детски расставила локти на столе и уложила подбородок на составленные пятки ладоней. Была какая-то уютная прелесть в его неторопливом и наивном повествовании. И самые обороты фраз, которыми он передавал свои военные воспоминания, принимали у него невольно странный, неуклюжий, несколько книжный характер. Точно он рассказывал по какому-то милому, древнему стереотипу.

— Рассказ очень короткий, — отозвался Аносов. — Это было на Шипке, зимой, уже после того, как меня контузили в голову. Жили мы в землянке, вчетвером. Вот тут-то со мною и случилось страшное приключение. Однажды поутру, когда я встал с постели, представилось мне, что я не Яков, а Николай, и никак я не мог себя переуверить в том. Приметив, что у меня делается помрачение ума, закричал, чтобы подали мне воды, помочил голову, и рассудок мой воротился.

— Воображаю, Яков Михайлович, сколько вы там побед одержали над женщинами, — сказала пианистка Женни Рейтер. — Вы, должно быть, смолоду очень красивы были.

— О, наш дедушка и теперь красавец! — воскликнула Анна.

— Красавцем не был, — спокойно улыбаясь, сказал Аносов. — Но и мной тоже не брезговали. Вот в этом же Букаресте был очень трогательный случай. Когда мы в него вступили, то жители встретили нас на городской площади с пушечною пальбою, от чего пострадало много окошек; но те, на которых поставлена была в стаканах вода, остались невредимы. А почему я это узнал? А вот почему. Пришедши на отведенную мне квартиру, я увидел на окошке стоящую низенькую клеточку, на клеточке была большого размера хрустальная бутылка с прозрачной водой, в ней плавали золотые рыбки, и между ними сидела на примосточке канарейка. Канарейка в воде! — это меня удивило, но, осмотрев, увидел, что в бутылке дно широко и вдавлено глубоко в середину, так что канарейка свободно могла влетать туда и сидеть. После сего сознался сам себе, что я очень недогадлив.

Вошел я в дом и вижу прехорошенькую болгарочку. Я предъявил ей квитанцию на постой и кстати уж спросил, почему у них целы стекла после канонады, и она мне объяснила, что это от воды. А также объяснила и про канарейку: до чего я был несообразителен!.. И вот среди разговора взгляды наши встретились, между нами пробежала искра, подобная электрической, и я почувствовал, что влюбился сразу — пламенно и бесповоротно.

Старик замолчал и осторожно потянул губами черное вино.

— Но ведь вы все-таки объяснились с ней потом? — спросила пианистка.

— Гм… конечно, объяснились… Но только без слов. Это произошло так…

— Дедушка, надеюсь, вы не заставите нас краснеть? — заметила Анна, лукаво смеясь.

— Нет, нет, — роман был самый приличный. Видите ли: всюду, где мы останавливались на постой, городские жители имели свои исключения и прибавления, но в Букаресте так коротко обходились с нами жители, что когда однажды я стал играть на скрипке, то девушки тотчас нарядились и пришли танцевать, и такое обыкновение повелось на каждый день.

Однажды, во время танцев, вечером, при освещении месяца, я вошел в сенцы, куда скрылась и моя болгарочка. Увидев меня, она стала притворяться, что перебирает сухие лепестки роз, которые, надо сказать, тамошние жители собирают целыми мешками. Но я обнял ее, прижал к своему сердцу и несколько раз поцеловал.

С тех пор каждый раз, когда являлась луна на небе со звездами, спешил я к возлюбленной моей и все денные заботы на время забывал с нею. Когда же последовал наш поход из тех мест, мы дали друг другу клятву в вечной взаимной любви и простились навсегда.

— И все? — спросила разочарованно Людмила Львовна.

— А чего же вам больше? — возразил комендант.

— Нет, Яков Михайлович, вы меня извините — это не любовь, а просто бивуачное приключение армейского офицера.

— Не знаю, милая моя, ей-богу, не знаю — любовь это была или иное чувство…

— Да нет… скажите… неужели в самом деле вы никогда не любили настоящей любовью? Знаете, такой любовью, которая… ну, которая… словом… святой, чистой, вечной любовью… неземной… Неужели не любили?

— Право, не сумею вам ответить, — замялся старик, поднимаясь с кресла. — Должно быть, не любил. Сначала все было некогда: молодость, кутежи, карты, война… Казалось, конца не будет жизни, юности и здоровью. А потом оглянулся — и вижу, что я уже развалина… Ну, а теперь, Верочка, не держи меня больше. Я распрощаюсь… Гусар, — обратился он к Бахтинскому, — ночь теплая, пойдемте-ка навстречу нашему экипажу.

— И я пойду с вами, дедушка, — сказала Вера.

— И я, — подхватила Анна.

Перед тем как уходить, Вера подошла к мужу и сказала ему тихо:

— Поди посмотри… там у меня в столе, в ящичке, лежит красный футляр, а в нем письмо. Прочитай его.

VIII

Анна с Бахтинским шли впереди, а сзади их, шагов на двадцать, комендант под руку с Верой. Ночь была так черна, что в первые минуты, пока глаза не притерпелись после света к темноте, приходилось ощупью ногами отыскивать дорогу. Аносов, сохранивший, несмотря на годы, удивительную зоркость, должен был помогать своей спутнице. Время от времени он ласково поглаживал своей большой холодной рукой руку Веры, легко лежавшую на сгибе его рукава.

— Смешная эта Людмила Львовна, — вдруг заговорил генерал, точно продолжая вслух течение своих мыслей. — Сколько раз я в жизни наблюдал: как только стукнет даме под пятьдесят, а в особенности если она вдова или старая девка, то так и тянет ее около чужой любви покрутиться. Либо шпионит, злорадствует и сплетничает, либо лезет устраивать чужое счастье, либо разводит словесный гуммиарабик насчет возвышенной любви. А я хочу сказать, что люди в наше время разучились любить. Не вижу настоящей любви. Да и в мое время не видел!

— Ну как же это так, дедушка? — мягко возразила Вера, пожимая слегка его-руку. — Зачем клеветать? Вы ведь сами были женаты. Значит, все-таки любили?

— Ровно ничего не значит, дорогая Верочка. Знаешь, как женился? Вижу, сидит около меня свежая девчонка. Дышит — грудь так и ходит под кофточкой. Опустит ресницы, длинные-длинные такие, и вся вдруг вспыхнет. И кожа на щеках нежная, шейка белая такая, невинная, и руки мяконькие, тепленькие. Ах ты, черт! А тут папа-мама ходят вокруг, за дверями подслушивают, глядят на тебя грустными такими, собачьими, преданными глазами. А когда уходишь — за дверями этакие быстрые поцелуйчики… За чаем ножка тебя под столом как будто нечаянно тронет… Ну и готово. «Дорогой Никита Антоныч, я пришел к вам просить руки вашей дочери. Поверьте, что это святое существо…» А у папы уже и глаза мокрые, и уж целоваться лезет… «Милый! Я давно догадывался… Ну, дай вам бог… Смотри только береги это сокровище…» И вот через три месяца святое сокровище ходит в затрепанном капоте, туфли на босу ногу, волосенки жиденькие, нечесаные, в папильотках, с денщиками собачится, как кухарка, с молодыми офицерами ломается, сюсюкает, взвизгивает, закатывает глаза. Мужа почему-то на людях называет Жаком. Знаешь, этак в нос, с растяжкой, томно: «Ж-а-а-ак». Мотовка, актриса, неряха, жадная. И глаза всегда лживые-лживые… Теперь все прошло, улеглось, утряслось. Я даже этому актеришке в душе благодарен… Слава богу, что детей не было…

— Вы простили им, дедушка?

— Простил — это не то слово, Верочка. Первое время был как бешеный. Если бы тогда увидел их, конечно, убил бы обоих. А потом понемногу отошло и отошло, и ничего не осталось, кроме презрения. И хорошо. Избавил бог от лишнего пролития крови. И кроме того, избежал я общей участи большинства мужей. Что бы я был такое, если бы не этот мерзкий случай? Вьючный верблюд, позорный потатчик, укрыватель, дойная корова, ширма, какая-то домашняя необходимая вещь… Нет! Все к лучшему, Верочка.

— Нет, нет, дедушка, в вас все-таки, простите меня, говорит прежняя обида… А вы свой несчастный опыт переносите на все человечество. Возьмите хоть нас с Васей. Разве можно назвать наш брак несчастливым?

Аносов довольно долго молчал. Потом протянул неохотно:

— Ну, хорошо… скажем — исключение… Но вот в большинстве-то случаев почему люди женятся? Возьмем женщину. Стыдно оставаться в девушках, особенно когда подруги уже повыходили замуж. Тяжело быть лишним ртом в семье. Желание быть хозяйкой, главною в доме, дамой, самостоятельной… К тому же потребность, прямо физическая потребность материнства, и чтобы начать вить свое гнездо. А у мужчины другие мотивы. Во-первых, усталость от холостой жизни, от беспорядка в комнатах, от трактирных обедов, от грязи, окурков, разорванного и разрозненного белья, от долгов, от бесцеремонных товарищей, и прочее и прочее. Во-вторых, чувствуешь, что семьей жить выгоднее, здоровее и экономнее. В-третьих, думаешь: вот пойдут детишки, — я-то умру, а часть меня все-таки останется на свете… нечто вроде иллюзии бессмертия. В-четвертых, соблазн невинности, как в моем случае. Кроме того, бывают иногда и мысли о приданом. А где же любовь-то? Любовь бескорыстная, самоотверженная, не ждущая награды? Та, про которую сказано — «сильна, как смерть»? Понимаешь, такая любовь, для которой совершить любой подвиг, отдать жизнь, пойти на мучение — вовсе не труд, а одна радость. Постой, постой, Вера, ты мне сейчас опять хочешь про твоего Васю? Право же, я его люблю. Он хороший парень. Почем знать, может быть, будущее и покажет его любовь в свете большой красоты. Но ты пойми, о какой любви я говорю. Любовь должна быть трагедией. Величайшей тайной в мире! Никакие жизненные удобства, расчеты и компромиссы не должны ее касаться.

— Вы видели когда-нибудь такую любовь, дедушка? — тихо спросила Вера.

— Нет, — ответил старик решительно. — Я, правда, знаю два случая похожих. Но один был продиктован глупостью, а другой… так… какая-то кислота… одна жалость… Если хочешь, я расскажу. Это недолго.

— Прошу вас, дедушка.

— Ну, вот. В одном полку нашей дивизии (только не в нашем) была жена полкового командира. Рожа, я тебе скажу, Верочка, преестественная. Костлявая, рыжая, длинная, худущая, ротастая… Штукатурка с нее так и сыпалась, как со старого московского дома. Но, понимаешь, этакая полковая Мессалина: темперамент, властность, презрение к людям, страсть к разнообразию. Вдобавок — морфинистка.

И вот однажды, осенью, присылают к ним в полк новоиспеченного прапорщика, совсем желторотого воробья, только что из военного училища. Через месяц эта старая лошадь совсем овладела им. Он паж, он слуга, он раб, он вечный кавалер ее в танцах, носит ее веер и платок, в одном мундирчике выскакивает на мороз звать ее лошадей. Ужасная это штука, когда свежий и чистый мальчишка положит свою первую любовь к ногам старой, опытной и властолюбивой развратницы. Если он сейчас выскочил невредим — все равно в будущем считай его погибшим. Это — штамп на всю жизнь.

К рождеству он ей уже надоел. Она вернулась к одной из своих прежних, испытанных пассий. А он не мог. Ходит за ней, как привидение. Измучился весь, исхудал, почернел. Говоря высоким штилем — «смерть уже лежала на его высоком челе». Ревновал он ее ужасно. Говорят, целые ночи простаивал под ее окнами.

И вот однажды весной устроили они в полку какую-то маевку или пикник. Я и ее и его знал лично, но при этом происшествии не был. Как и всегда в этих случаях, было много выпито. Обратно возвращались ночью пешком по полотну железной дороги. Вдруг навстречу им идет товарный поезд. Идет очень медленно вверх, по довольно крутому подъему. Дает свистки. И вот, только что паровозные огни поравнялись с компанией, она вдруг шепчет на ухо прапорщику: «Вы все говорите, что любите меня. А ведь, если я вам прикажу — вы, наверно, под поезд не броситесь». А он, ни слова не ответив, бегом — и под поезд. Он-то, говорят, верно рассчитал, как раз между передними и задними колесами: так бы его аккуратно пополам и перерезало. Но какой-то идиот вздумал его удерживать и отталкивать. Да не осилил. Прапорщик как уцепился руками за рельсы, так ему обе кисти и оттяпало.

— Ох, какой ужас! — воскликнула Вера.

— Пришлось прапорщику оставить службу. Товарищи собрали ему кое-какие деньжонки на выезд. Оставаться-то в городе ему было неудобно: живой укор перед глазами и ей, и всему полку. И пропал человек… самым подлым образом… Стал попрошайкой… замерз где-то на пристани в Петербурге.

А другой случай был совсем жалкий. И такая же женщина была, как и первая, только молодая и красивая. Очень и очень нехорошо себя вела. На что уж мы легко глядели на эти домашние романы, но даже и нас коробило. А муж — ничего. Все знал, все видел и молчал. Друзья намекали ему, а он только руками отмахивался. «Оставьте, оставьте… Не мое дело, не мое дело… Пусть только Леночка будет счастлива!..» Такой олух!

Под конец сошлась она накрепко с поручиком Вишняковым, субалтерном из ихней роты. Так втроем и жили в двумужественном браке — точно это самый законный вид супружества. А тут наш полк двинули на войну. Наши дамы провожали нас, провожала и она, и, право, даже смотреть было совестно: хотя бы для приличия взглянула разок на мужа, — нет, повесилась на своем поручике, как черт на сухой вербе, и не отходит. На прощанье, когда мы уже уселись в вагоны и поезд тронулся, так она еще мужу вслед, бесстыдница, крикнула: «Помни же, береги Володю! Если что-нибудь с ним случится — уйду из дому и никогда не вернусь. И детей заберу».

Ты, может быть, думаешь, что этот капитан был какая-нибудь тряпка? размазня? стрекозиная душа? Ничуть. Он был храбрым солдатом. Под Зелеными Горами он шесть раз водил свою роту на турецкий редут, и у него от двухсот человек осталось только четырнадцать. Дважды раненный — он отказался идти на перевязочный пункт. Вот он был какой. Солдаты на него богу молились.

Но она велела… Его Леночка ему велела!

И он ухаживал за этим трусом и лодырем Вишняковым, за этим трутнем безмедовым, — как нянька, как мать. На ночлегах под дождем, в грязи, он укутывал его своей шинелью. Ходил вместо него на саперные работы, а тот отлеживался в землянке или играл в штос. По ночам проверял за него сторожевые посты. А это, заметь, Веруня, было в то время, когда башибузуки вырезывали наши пикеты так же просто, как ярославская баба на огороде срезает капустные кочни. Ей-богу, хотя и грех вспоминать, но все обрадовались, когда узнали, что Вишняков скончался в госпитале от тифа…

— Ну, а женщин, дедушка, женщин вы встречали любящих?

— О, конечно, Верочка. Я даже больше скажу: я уверен, что почти каждая женщина способна в любви на самый высокий героизм. Пойми, она целует, обнимает, отдается — и она уже мать. Для нее, если она любит, любовь заключает весь смысл жизни — всю вселенную! Но вовсе не она виновата в том, что любовь у людей приняла такие пошлые формы и снизошла просто до какого-то житейского удобства, до маленького развлечения. Виноваты мужчины, в двадцать лет пресыщенные, с цыплячьими телами и заячьими душами, неспособные к сильным желаниям, к героическим поступкам, к нежности и обожанию перед любовью. Говорят, что раньше все это бывало. А если и не бывало, то разве не мечтали и не тосковали об этом лучшие умы и души человечества — поэты, романисты, музыканты, художники? Я на днях читал историю Машеньки Леско и кавалера де Грие… Веришь ли, слезами обливался… Ну скажи же, моя милая, по совести, разве каждая женщина в глубине своего сердца не мечтает о такой любви — единой, всепрощающей, на все готовой, скромной и самоотверженной?

— О, конечно, конечно, дедушка…

— А раз ее нет, женщины мстят. Пройдет еще лет тридцать… я не увижу, но ты, может быть, увидишь, Верочка. Помяни мое слово, что лет через тридцать женщины займут в мире неслыханную власть. Они будут одеваться, как индийские идолы. Они будут попирать нас, мужчин, как презренных, низкопоклонных рабов. Их сумасбродные прихоти и капризы станут для нас мучительными законами. И все оттого, что мы целыми поколениями не умели преклоняться и благоговеть перед любовью. Это будет месть. Знаешь закон: сила действия равна силе противодействия.

Немного помолчав, он вдруг спросил:

— Скажи мне, Верочка, если только тебе не трудно, что это за история с телеграфистом, о котором рассказывал сегодня князь Василий? Что здесь правда и что выдумка, по его обычаю?

— Разве вам интересно, дедушка?

— Как хочешь, как хочешь, Вера. Если тебе почему-либо неприятно…

— Да вовсе нет. Я с удовольствием расскажу.

И она рассказала коменданту со всеми подробностями о каком-то безумце, который начал преследовать ее своею любовью еще за два года до ее замужества.

Она ни разу не видела его и не знает его фамилии. Он только писал ей и в письмах подписывался Г. С. Ж. Однажды он обмолвился, что служит в каком-то казенном учреждении маленьким чиновником, — о телеграфе он не упоминал ни слова. Очевидно, он постоянно следил за ней, потому что в своих письмах весьма точно указывал, где она бывала на вечерах, в каком обществе и как была одета. Сначала письма его носили вульгарный и курьезно пылкий характер, хотя и были вполне целомудренны. Но однажды Вера письменно (кстати, не проболтайтесь, дедушка, об этом нашим: никто из них не знает) попросила его не утруждать ее больше своими любовными излияниями. С тех пор он замолчал о любви и стал писать лишь изредка: на пасху, на Новый год и в день ее именин. Княгиня Вера рассказала также и о сегодняшней посылке и даже почти дословно передала странное письмо своего таинственного обожателя…

— Да-а, — протянул генерал наконец. — Может быть, это просто ненормальный малый, маниак, а — почем знать? — может быть, твой жизненный путь, Верочка, пересекла именно такая любовь, о которой грезят женщины и на которую больше не способны мужчины. Постой-ка. Видишь, впереди движутся фонари? Наверно, мой экипаж.

В то же время сзади послышалось зычное рявканье автомобиля, и дорога, изрытая колесами, засияла белым ацетиленовым светом. Подъехал Густав Иванович.

— Анночка, я захватил твои вещи. Садись, — сказал он. — Ваше превосходительство, не позволите ли довезти вас?

— Нет уж, спасибо, мой милый, — ответил генерал. — Не люблю я этой машины. Только дрожит и воняет, а радости никакой. Ну, прощай, Верочка. Теперь я буду часто приезжать, — говорил он, целуя у Веры лоб и руки.

Все распрощались. Фриессе довез Веру Николаевну до ворот ее дачи и, быстро описав круг, исчез в темноте со своим ревущим и пыхтящим автомобилем.

IX

Княгиня Вера с неприятным чувством поднялась на террасу и вошла в дом. Она еще издали услышала громкий голос брата Николая и увидела его высокую, сухую фигуру, быстро сновавшую из угла в угол. Василий Львович сидел у ломберного стола и, низко наклонив свою стриженую большую светловолосую голову, чертил мелком по зеленому сукну.

— Я давно настаивал! — говорил Николай раздраженно и делая правой рукой такой жест, точно он бросал на землю какую-то невидимую тяжесть. — Я давно настаивал, чтобы прекратить эти дурацкие письма. Еще Вера за тебя замуж не выходила, когда я уверял, что ты и Вера тешитесь ими, как ребятишки, видя в них только смешное… Вот, кстати, и сама Вера… Мы, Верочка, говорим сейчас с Василием Львовичем об этом твоем сумасшедшем, о твоем Пе Пе Же. Я нахожу эту переписку дерзкой и пошлой.

— Переписки вовсе не было, — холодно остановил его Шеин. — Писал лишь он один…

Вера покраснела при этих словах и села на диван в тень большой латании.

— Я извиняюсь за выражение, — сказал Николай Николаевич и бросил на землю, точно оторвав от груди, невидимый тяжелый предмет.

— А я не понимаю, почему ты называешь его моим, — вставила Вера, обрадованная поддержкой мужа. — Он так же мой, как и твой…

— Хорошо, еще раз извиняюсь. Словом, я хочу только сказать, что его глупостям надо положить конец. Дело, по-моему, переходит за те границы, где можно смеяться и рисовать забавные рисуночки… Поверьте, если я здесь о чем хлопочу и о чем волнуюсь, — так это только о добром имени Веры и твоем, Василий Львович.

— Ну, это ты, кажется, уж слишком хватил, Коля, — возразил Шеин.

— Может быть, может быть… Но вы легко рискуете попасть в смешное положение.

— Не вижу, каким способом, — сказал князь.

— Вообрази себе, что этот идиотский браслет… — Николай приподнял красный футляр со стола и тотчас же брезгливо бросил его на место, — что эта чудовищная поповская штучка останется у нас, или мы ее выбросим, или подарим Даше. Тогда, во-первых, Пе Пе Же может хвастаться своим знакомым или товарищам, что княгиня Вера Николаевна Шеина принимает его подарки, а во-вторых, первый же случай поощрит его к дальнейшим подвигам. Завтра он присылает кольцо с брильянтами, послезавтра жемчужное колье, а там — глядишь — сядет на скамью подсудимых за растрату или подлог, а князья Шеины будут вызваны в качестве свидетелей… Милое положение!

— Нет, нет, браслет надо непременно отослать обратно! — воскликнул Василий Львович.

— Я тоже так думаю, — согласилась Вера, — и как можно скорее. Но как это сделать? Ведь мы не знаем ни имени, ни фамилии, ни адреса.

— О, это-то совсем пустое дело! — возразил пренебрежительно Николай Николаевич. — Нам известны инициалы этого Пе Пе Же… Как его, Вера?

— Ге Эс Же.

— Вот и прекрасно. Кроме того, нам известно, что он где-то служит. Этого совершенно достаточно. Завтра же я беру городской указатель и отыскиваю чиновника или служащего с такими инициалами. Если почему-нибудь я его не найду, то просто-напросто позову полицейского сыскного агента и прикажу отыскать. На случай затруднения у меня будет в руках вот эта бумажка с его почерком. Одним словом, завтра к двум часам дня я буду знать в точности адрес и фамилию этого молодчика и даже часы, в которые он бывает дома. А раз я это узнаю, то мы не только завтра же возвратим ему его сокровище, а и примем меры, чтобы он уж больше никогда не напоминал нам о своем существовании.

— Что ты думаешь сделать? — спросил князь Василий.

— Что? Поеду к губернатору и попрошу…

— Нет, только не к губернатору. Ты знаешь, каковы наши отношения… Тут прямая опасность попасть в смешное положение.

— Все равно. Поеду к жандармскому полковнику. Он мне приятель по клубу. Пусть-ка он вызовет этого Ромео и погрозит у него пальцем под носом. Знаешь, как он это делает? Приставит человеку палец к самому носу и рукой совсем не двигает, а только лишь один палец у него качается, и кричит: «Я, сударь, этого не потерплю-ю-ю!»

— Фи! Через жандармов! — поморщилась Вера.

— И правда, Вера, — подхватил князь. — Лучше уж в это дело никого посторонних не мешать. Пойдут слухи, сплетни… Мы все достаточно хорошо знаем наш город. Все живут точно в стеклянных банках… Лучше уж я сам пойду к этому… юноше… хотя бог его знает, может быть, ему шестьдесят лет?.. Вручу ему браслет и прочитаю хорошую строгую нотацию.

— Тогда и я с тобой, — быстро прервал его Николай Николаевич. — Ты слишком мягок. Предоставь мне с ним поговорить… А теперь, друзья мои, — он вынул карманные часы и поглядел на них, — вы извините меня, если я пойду на минутку к себе. Едва на ногах держусь, а мне надо просмотреть два дела.

— Мне почему-то стало жалко этого несчастного, — нерешительно сказала Вера.

— Жалеть его нечего! — резко отозвался Николай, оборачиваясь в дверях. — Если бы такую выходку с браслетом и письмами позволил себе человек нашего круга, то князь Василий послал бы ему вызов. А если бы он этого не сделал, то сделал бы я. А в прежнее время я бы просто велел отвести его на конюшню и наказать розгами. Завтра, Василий Львович, ты подожди меня в своей канцелярии, я сообщу тебе по телефону.

X

Заплеванная лестница пахла мышами, кошками, керосином и стиркой. Перед шестым этажом князь Василий Львович остановился.

— Подожди немножко, — сказал он шурину. — Дай я отдышусь. Ах, Коля, не следовало бы этого делать…

Они поднялись еще на два марша. На лестничной площадке было так темно, что Николай Николаевич должен был два раза зажигать спички, пока не разглядел номера квартиры.

На его звонок отворила дверь полная, седая, сероглазая женщина в очках, с немного согнутым вперед, видимо, от какой-то болезни, туловищем.

— Господин Желтков дома? — спросил Николай Николаевич.

Женщина тревожно забегала глазами от глаз одного мужчины к глазам другого и обратно. Приличная внешность обоих, должно быть, успокоила ее.

— Дома, прошу, — сказала она, открывая дверь. — Первая дверь налево.

Булат-Тугановский постучал три раза коротко и решительно. Какой-то шорох послышался внутри. Он еще раз постучал.

— Войдите, — отозвался слабый голос.

Комната была очень низка, но очень широка и длинна, почти квадратной формы. Два круглых окна, совсем похожих на пароходные иллюминаторы, еле-еле ее освещали. Да и вся она была похожа на кают-компанию грузового парохода. Вдоль одной стены стояла узенькая кровать, вдоль другой очень большой и широкий диван, покрытый истрепанным прекрасным текинским ковром, посередине — стол, накрытый цветной малороссийской скатертью.

Лица хозяина сначала не было видно: он стоял спиною к свету и в замешательстве потирал руки. Он был высок ростом, худощав, с длинными пушистыми, мягкими волосами.

— Если не ошибаюсь, господин Желт-ков? — спросил высокомерно Николай Николаевич.

— Желтков. Очень приятно. Позвольте представиться.

Он сделал по направлению к Тугановскому два шага с протянутой рукой. Но в тот же момент, точно не замечая его приветствия, Николай Николаевич обернулся всем телом к Шеину.

— Я тебе говорил, что мы не ошиблись.

Худые, нервные пальцы Желткова забегали по борту коричневого короткого пиджачка, застегивая и расстегивая пуговицы. Наконец он с трудом произнес, указывая на диван и неловко кланяясь:

— Прошу покорно. Садитесь.

Теперь он стал весь виден: очень бледный, с нежным девичьим лицом, с голубыми глазами и упрямым детским подбородком с ямочкой посредине; лет ему, должно быть, было около тридцати, тридцати пяти.

— Благодарю вас, — сказал просто князь Шеин, разглядывавший его очень внимательно.

— Merci, — коротко ответил Николай Николаевич. И оба остались стоять. — Мы к вам всего только на несколько минут. Это — князь Василий Львович Шеин, губернский предводитель дворянства. Моя фамилия — Мирза-Булат-Тугановский. Я — товарищ прокурора. Дело, о котором мы будем иметь честь говорить с вами, одинаково касается и князя и меня, или, вернее, супруги князя, а моей сестры.

Желтков, совершенно растерявшись, опустился вдруг на диван и пролепетал омертвевшими губами: «Прошу, господа, садиться». Но, должно быть, вспомнил, что уже безуспешно предлагал то же самое раньше, вскочил, подбежал к окну, теребя волосы, и вернулся обратно на прежнее место. И опять его дрожащие руки забегали, теребя пуговицы, щипля светлые рыжеватые усы, трогая без нужды лицо.

— Я к вашим услугам, ваше сиятельство, — произнес он глухо, глядя на Василия Львовича умоляющими глазами.

Но Шеин промолчал. Заговорил Николай Николаевич.

— Во-первых, позвольте возвратить вам вашу вещь, — сказал он и, достав из кармана красный футляр, аккуратно положил его на стол. — Она, конечно, делает честь вашему вкусу, но мы очень просили бы вас, чтобы такие сюрпризы больше не повторялись.

— Простите… Я сам знаю, что очень виноват, — прошептал Желтков, глядя вниз, на пол, и краснея. — Может быть, позволите стаканчик чаю?

— Видите ли, господин Желтков, — продолжал Николай Николаевич, как будто не расслышав последних слов Желткова. — Я очень рад, что нашел в вас порядочного человека, джентльмена, способного понимать с полуслова. И я думаю, что мы договоримся сразу. Ведь, если я не ошибаюсь, вы преследуете княгиню Веру Николаевну уже около семи-восьми лет?

— Да, — ответил Желтков тихо и опустил ресницы благоговейно.

— И мы до сих пор не принимали против вас никаких мер, хотя — согласитесь — это не только можно было бы, а даже и нужно было сделать. Не правда ли?

— Да.

— Да. Но последним вашим поступком, именно присылкой этого вот самого гранатового браслета, вы переступили те границы, где кончается наше терпение. Понимаете? — кончается. Я от вас не скрою, что первой нашей мыслью было — обратиться к помощи власти, но мы не сделали этого, и я очень рад, что не сделали, потому что — повторяю — я сразу угадал в вас благородного человека.

— Простите. Как вы сказали? — спросил вдруг внимательно Желтков и рассмеялся. — Вы хотели обратиться к власти?.. Именно так вы сказали?

Он положил руки в карманы, сел удобно в угол дивана, достал портсигар и спички и закурил.

— Итак, вы сказали, что вы хотели прибегнуть к помощи власти?.. Вы меня извините, князь, что я сижу? — обратился он к Шеину. — Ну-с, дальше?

Князь придвинул стул к столу и сел. Он, не отрываясь, глядел с недоумением и жадным, серьезным любопытством в лицо этого странного человека.

— Видите ли, милый мой, эта мера от вас никогда не уйдет, — с легкой наглостью продолжал Николай Николаевич. — Врываться в чужое семейство…

— Виноват, я вас перебью…

— Нет, виноват, теперь уж я вас перебью… — почти закричал прокурор.

— Как вам угодно. Говорите. Я слушаю. Но у меня есть несколько слов для князя Василия Львовича.

И, не обращая больше внимания на Тугановского, он сказал:

— Сейчас настала самая тяжелая минута в моей жизни. И я должен, князь, говорить с вами вне всяких условностей… Вы меня выслушаете?

— Слушаю, — сказал Шеин. — Ах, Коля, да помолчи ты, — сказал он нетерпеливо, заметив гневный жест Тугановского. — Говорите.

Желтков в продолжение нескольких секунд ловил ртом воздух, точно задыхаясь, и вдруг покатился, как с обрыва. Говорил он одними челюстями, губы у него были белые и не двигались, как у мертвого.

— Трудно выговорить такую… фразу… что я люблю вашу жену. Но семь лет безнадежной и вежливой любви дают мне право на это. Я соглашаюсь, что вначале, когда Вера Николаевна была еще барышней, я писал ей глупые письма и даже ждал на них ответа. Я соглашаюсь с тем, что мой последний поступок, именно посылка браслета, была еще большей глупостью. Но… вот я вам прямо гляжу в глаза и чувствую, что вы меня поймете. Я знаю, что не в силах разлюбить ее никогда… Скажите, князь… предположим, что вам это неприятно… скажите, — что бы вы сделали для того, чтоб оборвать это чувство? Выслать меня в другой город, как сказал Николай Николаевич? Все равно и там так же я буду любить Веру Николаевну, как здесь. Заключить меня в тюрьму? Но и там я найду способ дать ей знать о моем существовании. Остается только одно — смерть… Вы хотите, я приму ее в какой угодно форме.

— Мы вместо дела разводим какую-то мелодекламацию, — сказал Николай Николаевич, надевая шляпу. — Вопрос очень короток: вам предлагают одно из двух: либо вы совершенно отказываетесь от преследования княгини Веры Николаевны, либо, если на это вы не согласитесь, мы примем меры, которые нам позволят наше положение, знакомство и так далее.

Но Желтков даже не поглядел на него, хотя и слышал его слова. Он обратился к князю Василию Львовичу и спросил:

— Вы позволите мне отлучиться на десять минут? Я от вас не скрою, что пойду говорить по телефону с княгиней Верой Николаевной. Уверяю вас, что все, что возможно будет вам передать, я передам.

— Идите, — сказал Шеин.

Когда Василий Львович и Тугановский остались вдвоем, то Николай Николаевич сразу набросился на своего шурина.

— Так нельзя, — кричал он, делая вид, что бросает правой рукой на землю от груди какой-то невидимый предмет. — Так положительно нельзя. Я тебя предупреждал, что всю деловую часть разговора я беру на себя. А ты раскис и позволил ему распространяться о своих чувствах. Я бы это сделал в двух словах.

— Подожди, — сказал князь Василий Львович, — сейчас все это объяснится. Главное, это то, что я вижу его лицо, и я чувствую, что этот человек не способен обманывать и лгать заведомо. И правда, подумай, Коля, разве он виноват в любви и разве можно управлять таким чувством, как любовь, — чувством, которое до сих пор еще не нашло себе истолкователя. — Подумав, князь сказал: — Мне жалко этого человека. И мне не только что жалко, но вот я чувствую, что присутствую при какой-то громадной трагедии души, и я не могу здесь паясничать.

— Это декадентство, — сказал Николай Николаевич.

Через десять минут Желтков вернулся. Глаза его блестели и были глубоки, как будто наполнены непролитыми слезами. И видно было, что он совсем забыл о светских приличиях, о том, кому где надо сидеть, и перестал держать себя джентльменом. И опять с больной, нервной чуткостью это понял князь Шеин.

— Я готов, — сказал он, — и завтра вы обо мне ничего не услышите. Я как будто бы умер для вас. Но одно условие — это я вам говорю, князь Василий Львович, — видите ли, я растратил казенные деньги, и мне как-никак приходится из этого города бежать. Вы позволите мне написать еще последнее письмо княгине Вере Николаевне?

— Нет. Если кончил, так кончил. Никаких писем, — закричал Николай Николаевич.

— Хорошо, пишите, — сказал Шеин.

— Вот и все, — произнес, надменно улыбаясь, Желтков. — Вы обо мне более не услышите и, конечно, больше никогда меня не увидите. Княгиня Вера Николаевна совсем не хотела со мной говорить. Когда я ее спросил, можно ли мне остаться в городе, чтобы хотя изредка ее видеть, конечно не показываясь ей на глаза, она ответила: «Ах, если бы вы знали, как мне надоела вся эта история. Пожалуйста, прекратите ее как можно скорее». И вот я прекращаю всю эту историю. Кажется, я сделал все, что мог?

Вечером, приехав на дачу, Василий Львович передал жене очень точно все подробности свидания с Желтковым. Он как будто бы чувствовал себя обязанным сделать это.

Вера хотя была встревожена, но не удивилась и не пришла в замешательство. Ночью, когда муж пришел к ней в постель, она вдруг сказала ему, повернувшись к стене:

— Оставь меня, — я знаю, что этот человек убьет себя.

XI

Княгиня Вера Николаевна никогда не читала газет, потому что, во-первых, они ей пачкали руки, а во-вторых, она никогда не могла разобраться в том языке, которым нынче пишут.

Но судьба заставила ее развернуть как раз тот лист и натолкнуться на тот столбец, где было напечатано:

«Загадочная смерть. Вчера вечером, около семи часов, покончил жизнь самоубийством чиновник контрольной палаты Г. С. Желтков. Судя по данным следствия, смерть покойного произошла по причине растраты казенных денег. Так, по крайней мере, самоубийца упоминает в своем письме. Ввиду того что показаниями свидетелей установлена в этом акте его личная воля, решено не отправлять труп в анатомический театр».

Вера думала про себя:

«Почему я это предчувствовала? Именно этот трагический исход? И что это было: любовь или сумасшествие?»

Целый день она ходила по цветнику и по фруктовому саду. Беспокойство, которое росло в ней с минуты на минуту, как будто не давало ей сидеть на месте. И все ее мысли были прикованы к тому неведомому человеку, которого она никогда не видела и вряд ли когда-нибудь увидит, к этому смешному Пе Пе Же.

«Почем знать, может быть, твой жизненный путь пересекла настоящая, самоотверженная, истинная любовь», — вспомнились ей слова Аносова.

В шесть часов пришел почтальон. На этот раз Вера Николаевна узнала почерк Желткова и с нежностью, которой она в себе не ожидала, развернула письмо:

Желтков писал так:

«Я не виноват, Вера Николаевна, что богу было угодно послать, мне, как громадное счастье, любовь к Вам. Случилось так, что меня не интересует в жизни ничто: ни политика, ни наука, ни философия, ни забота о будущем счастье людей — для меня вся жизнь заключается только в Вас. Я теперь чувствую, что каким-то неудобным клином врезался в Вашу жизнь. Если можете, простите меня за это. Сегодня я уезжаю и никогда не вернусь, и ничто Вам обо мне не напомнит.

Я бесконечно благодарен Вам только за то, что Вы существуете. Я проверял себя — это не болезнь, не маниакальная идея — это любовь, которою богу было угодно за что-то меня вознаградить.

Пусть я был смешон в Ваших глазах и в глазах Вашего брата, Николая Николаевича. Уходя, я в восторге говорю: „Да святится имя Твое“.

Восемь лет тому назад я увидел Вас в цирке в ложе, и тогда же в первую секунду я сказал себе: я ее люблю потому, что на свете нет ничего похожего на нее, нет ничего лучше, нет ни зверя, ни растения, ни звезды, ни человека прекраснее Вас и нежнее. В Вас как будто бы воплотилась вся красота земли…

Подумайте, что мне нужно было делать? Убежать в другой город? Все равно сердце было всегда около Вас, у Ваших ног, каждое мгновение дня заполнено Вами, мыслью о Вас, мечтами о Вас… сладким бредом. Я очень стыжусь и мысленно краснею за мой дурацкий браслет, — ну, что же? — ошибка. Воображаю, какое он впечатление произвел на Ваших гостей.

Через десять минут я уеду, я успею только наклеить марку и опустить письмо в почтовый ящик, чтобы не поручать этого никому другому. Вы это письмо сожгите. Я вот сейчас затопил печку и сжигаю все самое дорогое, что было у меня в жизни: ваш платок, который, я признаюсь, украл. Вы его забыли на стуле на балу в Благородном собрании. Вашу записку, — о, как я ее целовал, — ею Вы запретили мне писать Вам. Программу художественной выставки, которую Вы однажды держали в руке и потом забыли на стуле при выходе… Кончено. Я все отрезал, но все-таки думаю и даже уверен, что Вы обо мне вспомните. Если Вы обо мне вспомните, то… я знаю, что Вы очень музыкальны, я Вас видел чаще всего на бетховенских квартетах, — так вот, если Вы обо мне вспомните, то сыграйте или прикажите сыграть сонату D-dur, № 2, op. 2.

Я не знаю, как мне кончить письмо. От глубины души благодарю Вас за то, что Вы были моей единственной радостью в жизни, единственным утешением, единой мыслью. Дай бог Вам счастья, и пусть ничто временное и житейское не тревожит Вашу прекрасную душу. Целую Ваши руки.

Г. С. Ж.»

Она пришла к мужу с покрасневшими от слез глазами и вздутыми губами и, показав письмо, сказала:

— Я ничего от тебя не хочу скрывать, но я чувствую, что в нашу жизнь вмешалось что-то ужасное. Вероятно, вы с Николаем Николаевичем сделали что-нибудь не так, как нужно.

Князь Шеин внимательно прочел письмо, аккуратно сложил его и, долго помолчав, сказал:

— Я не сомневаюсь в искренности этого человека, и даже больше, я не смею разбираться в его чувствах к тебе.

— Он умер? — спросила Вера.

— Да, умер, я скажу, что он любил тебя, а вовсе не был сумасшедшим. Я не сводил с него глаз и видел каждое его движение, каждое изменение его лица. И для него не существовало жизни без тебя. Мне казалось, что я присутствую при громадном страдании, от которого люди умирают, и даже почти понял, что передо мною мертвый человек. Понимаешь, Вера, я не знал, как себя держать, что мне делать…

— Вот что, Васенька, — перебила его Вера Николаевна, — тебе не будет больно, если я поеду в город и погляжу на него?

— Нет, нет. Вера, пожалуйста, прошу тебя. Я сам поехал бы, но только Николай испортил мне все дело. Я боюсь, что буду чувствовать себя принужденным.

XII

Вера Николаевна оставила свой экипаж за две улицы до Лютеранской. Она без большого труда нашла квартиру Желткова. Навстречу ей вышла сероглазая старая женщина, очень полная, в серебряных очках, и так же, как вчера, спросила:

— Кого вам угодно?

— Господина Желткова, — сказала княгиня.

Должно быть, ее костюм — шляпа, перчатки — и несколько властный тон произвели на хозяйку квартиры большое впечатление. Она разговорилась.

— Пожалуйста, пожалуйста, вот первая дверь налево, а там сейчас… Он так скоро ушел от нас. Ну, скажем, растрата. Сказал бы мне об этом. Вы знаете, какие наши капиталы, когда отдаешь квартиры внаем холостякам. Но какие-нибудь шестьсот-семьсот рублей я бы могла собрать и внести за него. Если бы вы знали, что это был за чудный человек, пани. Восемь лет я его держала на квартире, и он казался мне совсем не квартирантом, а родным сыном.

Тут же в передней был стул, и Вера опустилась на него.

— Я друг вашего покойного квартиранта, — сказала она, подбирая каждое слово к слову. — Расскажите мне что-нибудь о последних минутах его жизни, о том, что он делал и что говорил.

— Пани, к нам пришли два господина и очень долго разговаривали. Потом он объяснил, что ему предлагали место управляющего в экономии. Потом пан Ежий побежал до телефона и вернулся такой веселый. Затем эти два господина ушли, а он сел и стал писать письмо. Потом пошел и опустил письмо в ящик, а потом мы слышим, будто бы из детского пистолета выстрелили. Мы никакого внимания не обратили. В семь часов он всегда пил чай. Лукерья — прислуга — приходит и стучится, он не отвечает, потом еще раз, еще раз. И вот должны были взломать дверь, а он уже мертвый.

— Расскажите мне что-нибудь о браслете, — приказала Вера Николаевна.

— Ах, ах, ах, браслет — я и забыла. Почему вы знаете? Он, перед тем как написать письмо, пришел ко мне и сказал: «Вы католичка?» Я говорю: «Католичка». Тогда он говорит: «У вас есть милый обычай — так он и сказал: милый обычай — вешать на изображение матки боски кольца, ожерелья, подарки. Так вот исполните мою просьбу: вы можете этот браслет повесить на икону?» Я ему обещала это сделать.

— Вы мне его покажете? — спросила Вера.

— Про́шу, про́шу, пани. Вот его первая дверь налево. Его хотели сегодня отвезти в анатомический театр, но у него есть брат, так он упросил, чтобы его похоронить по-христианску. Про́шу, про́шу.

Вера собралась с силами и открыла дверь. В комнате пахло ладаном и горели три восковые свечи. Наискось комнаты лежал на столе Желтков. Голова его покоилась очень низко, точно нарочно ему, трупу, которому все равно, подсунули маленькую мягкую подушку. Глубокая важность была в его закрытых глазах, и губы улыбались блаженно и безмятежно, как будто бы он перед расставаньем с жизнью узнал какую-то глубокую и сладкую тайну, разрешившую всю человеческую его жизнь. Она вспомнила, что то же самое умиротворенное выражение она видала на масках великих страдальцев — Пушкина и Наполеона.

— Если прикажете, пани, я уйду? — спросила старая женщина, и в ее тоне послышалось что-то чрезвычайно интимное.

— Да, я потом вас позову, — сказала Вера и сейчас же вынула из маленького бокового кармана кофточки большую красную розу, подняла немного вверх левой рукой голову трупа, а правой рукой положила ему под шею цветок. В эту секунду она поняла, что та любовь, о которой мечтает каждая женщина, прошла мимо нее. Она вспомнила слова генерала Аносова о вечной исключительной любви — почти пророческие слова. И, раздвинув в обе стороны волосы на лбу мертвеца, она крепко сжала руками его виски и поцеловала его в холодный, влажный лоб долгим дружеским поцелуем.

Когда она уходила, то хозяйка квартиры обратилась к ней льстивым польским тоном:

— Пани, я вижу, что вы не как все другие, не из любопытства только. Покойный пан Желтков перед смертью сказал мне: «Если случится, что я умру и придет поглядеть на меня какая-нибудь дама, то скажите ей, что у Бетховена самое лучшее произведение…» — он даже нарочно записал мне это. Вот поглядите…

— Покажите, — сказала Вера Николаевна и вдруг заплакала. — Извините меня, это впечатление смерти так тяжело, что я не могу удержаться.

И она прочла слова, написанные знакомым почерком: «L. van Beethoven. Son. № 2, op. 2. Largo Appassionato».

XIII

Вера Николаевна вернулась домой поздно вечером и была рада, что не застала дома ни мужа, ни брата.

Зато ее дожидалась пианистка Женни Рейтер, и, взволнованная тем, что она видела и слышала, Вера кинулась к ней и, целуя ее прекрасные большие руки, закричала:

— Женни, милая, прошу тебя, сыграй для меня что-нибудь, — и сейчас же вышла из комнаты в цветник и села на скамейку.

Она почти ни одной секунды не сомневалась в том, что Женни сыграет то самое место из Второй сонаты, о котором просил этот мертвец с смешной фамилией Желтков.

Так оно и было. Она узнала с первых аккордов это исключительное, единственное по глубине произведение. И душа ее как будто бы раздвоилась. Она единовременно думала о том, что мимо нее прошла большая любовь, которая повторяется только один раз в тысячу лет. Вспомнила слова генерала Аносова и спросила себя: почему этот человек заставил ее слушать именно это бетховенское произведение, и еще против ее желания? И в уме ее слагались слова. Они так совпадали в ее мысли с музыкой, что это были как будто бы куплеты, которые кончались словами: «Да святится имя Твое».

«Вот сейчас я вам покажу в нежных звуках жизнь, которая покорно и радостно обрекла себя на мучения, страдания и смерть. Ни жалобы, ни упрека, ни боли самолюбия я не знал. Я перед тобою — одна молитва: „Да святится имя Твое“.

Да, я предвижу страдание, кровь и смерть. И думаю, что трудно расстаться телу с душой, но, Прекрасная, хвала тебе, страстная хвала и тихая любовь. „Да святится имя Твое“.

Вспоминаю каждый твой шаг, улыбку, взгляд, звук твоей походки. Сладкой грустью, тихой, прекрасной грустью обвеяны мои последние воспоминания. Но я не причиню тебе горя. Я ухожу один, молча, так угодно было богу и судьбе. „Да святится имя Твое“.

В предсмертный печальный час я молюсь только тебе. Жизнь могла бы быть прекрасной и для меня. Не ропщи, бедное сердце, не ропщи. В душе я призываю смерть, но в сердце полон хвалы тебе: „Да святится имя Твое“.

Ты, ты и люди, которые окружали тебя, все вы не знаете, как ты была прекрасна. Бьют часы. Время. И, умирая, я в скорбный час расставания с жизнью все-таки пою — слава Тебе.

Вот она идет, все усмиряющая смерть, а я говорю — слава Тебе!..»

Княгиня Вера обняла ствол акации, прижалась к нему и плакала. Дерево мягко сотрясалось. Налетел легкий ветер и, точно сочувствуя ей, зашелестел листьями. Острее запахли звезды табака… И в это время удивительная музыка, будто бы подчиняясь ее горю, продолжала:

«Успокойся, дорогая, успокойся, успокойся. Ты обо мне помнишь? Помнишь? Ты ведь моя единая и последняя любовь. Успокойся, я с тобой. Подумай обо мне, и я буду с тобой, потому что мы с тобой любили друг друга только одно мгновение, но навеки. Ты обо мне помнишь? Помнишь? Помнишь? Вот я чувствую твои слезы. Успокойся. Мне спать так сладко, сладко, сладко».

Женни Рейтер вышла из комнаты, уже кончив играть, и увидала княгиню Веру, сидящую на скамейке всю в слезах.

— Что с тобой? — спросила пианистка.

Вера, с глазами, блестящими от слез, беспокойно, взволнованно стала целовать ей лицо, губы, глаза и говорила:

— Нет, нет, — он меня простил теперь. Все хорошо.

Примечания

1

Записная книжка (франц.).

(обратно)

2

…начиная с польской войны… — По-видимому, речь идет о подавлении царскими войсками польского национально-освободительного движения 1863–1864 годов.

(обратно)

3

Во время польского мятежа… — См. предыдущее примечание. 

(обратно)

4

В войну 1877–1879 годов. — Речь идет о русско-турецкой войне 1877–1878 годов, в которой Россия выступила против Турции за предоставление автономии славянскому населению Болгании, Боснии и Герцеговины. 

(обратно)

5

…на Шипке. — Русские войска и болгарские ополченцы героически обороняли перевал Шипку от турок во время русско-турецкой войны 1877–1878 годов.

(обратно)

6

…последней атаке Плевны. — Имеется в виду третья атака русских войск на укрепленный турецкой армией болгарский город Плевен 30–31 августа 1877 года.

(обратно)

7

Радецкий и Скобелев — Радецкий Федор Федорович (1820–1890) — русский геренал, командовал корпусом в русско-турецкой войне 1877–1878 годов, участвовал в обороне Шипки. Скобелев Михаил Дмитриевич (1843–1882) — видный русский военный деятель, участник русско-турецкой войны 1877–1878 годов.

(обратно)

8

до востребования (искаж. франц. poste restante).

(обратно)

Оглавление

  • I
  • II
  • III
  • IV
  • V
  • VI
  • VII
  • VIII
  • IX
  • X
  • XI
  • XII
  • XIII
  • www.bookol.ru

    Гранатовый браслет

    А. И. Куприн. Гранатовый браслет

    Александр Куприн

    L. van Beethoven. 2 Son. (op. 2, № 2).

    В середине августа, перед рождением молодого месяца, вдруг наступили отвратительные погоды, какие так свойственны северному побережью Черного моря. То по целым суткам тяжело лежал над землею и морем густой туман, и тогда огромная сирена на маяке ревела днем и ночью, точно бешеный бык. То с утра до утра шел не переставая мелкий, как водяная пыль, дождик, превращавший глинистые дороги и тропинки в сплошную густую грязь, в которой увязали надолго возы и экипажи. То задувал с северо-запада, со стороны степи свирепый ураган; от него верхушки деревьев раскачивались, пригибаясь и выпрямляясь, точно волны в бурю, гремели по ночам железные кровли дач, и казалось, будто кто-то бегает по ним в подкованных сапогах, вздрагивали оконные рамы, хлопали двери, и дико завывало в печных трубах. Несколько рыбачьих баркасов заблудилось в море, а два и совсем не вернулись: только спустя неделю повыбрасывало трупы рыбаков в разных местах берега. Обитатели пригородного морского курорта — большей частью греки и евреи, жизнелюбивые и мнительные, как все южане, — поспешно перебирались в город. По размякшему шоссе без конца тянулись ломовые дроги, перегруженные всяческими домашними вещами: тюфяками, диванами, сундуками, стульями, умывальниками, самоварами. Жалко, и грустно, и противно было глядеть сквозь мутную кисею дождя на этот жалкий скарб, казавшийся таким изношенным, грязным и нищенским; на горничных и кухарок, сидевших на верху воза на мокром брезенте с какими-то утюгами, жестянками и корзинками в руках, на запотевших, обессилевших лошадей, которые то и дело останавливались, дрожа коленями, дымясь и часто нося боками, на сипло ругавшихся дрогалей, закутанных от дождя в рогожи. Еще печальнее было видеть оставленные дачи с их внезапным простором, пустотой и оголенностью, с изуродованными клумбами, разбитыми стеклами, брошенными собаками и всяческим дачным сором из окурков, бумажек, черепков, коробочек и аптекарских пузырьков. Но к началу сентября погода вдруг резко и совсем нежданно переменилась. Сразу наступили тихие безоблачные дни, такие ясные, солнечные и теплые, каких не было даже в июле. На обсохших сжатых полях, на их колючей желтой щетине заблестела слюдяным блеском осенняя паутина. Успокоившиеся деревья бесшумно и покорно роняли желтые листья. Княгиня Вера Николаевна Шеина, жена предводителя дворянства, не могла покинуть дачи, потому что в их городском доме еще не покончили с ремонтом. И теперь она очень радовалась наступившим прелестным дням, тишине, уединению, чистому воздуху, щебетанью на телеграфных проволоках ласточек, ста́ившихся к отлету, и ласковому соленому ветерку, слабо тянувшему с моря.

    © Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.

    ilibrary.ru

    Гранатовый браслет

    Данное произведение Куприна – это чистая и трогательная история любви молодого мужчины к замужней женщине. Любовь безответная, но главный герой жил этим чувством и умер любя. Краткое содержание повести «Гранатовый браслет» по главам даст общее представление о трагической любви в жизни чиновника Желткова. Не каждый умеет любить так беззаветно, жертвуя собой. Его любовь вдохнула в княгиню новые чувства. Она снова смогла почувствовать себя такой же молодой и счастливой, как раньше. Все началось после полученного от него подарка на ее день рождения.

    Главные герои

    Василий Шеин – князь. Муж Веры. Общительный человек и интересный рассказчик.

    Вера Шеина – жена Василия Шеина. Княгиня. Красивая, интересная женщина. Именно в нее был влюблен чиновник Желтков, начавший слать ей письма еще задолго до ее замужества с князем.

    Желтков – чиновник. Молодой мужчина около 35 лет. Безответно влюблен в княгиню Шеину.

    Глава 1

    Лето подходило к концу. Была середина августа. Погода уже не та. Курортники разъезжались по домам. Княгиня Вера была вынуждена остаться на даче. В городской квартире полным ходом шли ремонтные работы.

    Начало сентября порадовало теплыми деньками. Дожди прошли. Стало солнечно и ясно. Вера искренне радовалась переменам погоды в лучшую сторону.

    Глава 2

    Приближался день рождения Веры. Было принято решение отмечать праздник на даче. В последнее время с деньгами в семье было туговато. В городе без больших затрат бы не обошлось, а здесь, у моря, все гораздо скромнее. Муж Веры князь. Она понимала, как ему сейчас нелегко и всячески старалась поддержать супруга.

    В организации праздника предложила свою помощь сестра Веры, Анна. Они были слишком разные, но между собой девушки были очень дружны.

    Глава 3

    Анна давно не была в этих края. Девушка наслаждалась выпавшей возможностью вновь увидеть море. Сестры присели на скамейку возле самого обрыва, любуясь местным пейзажем. Анна решила прямо здесь на берегу подарить сестре записную книжку. Вещь была старинная, в роскошном переплете.

    Глава 4

    Гости постепенно съезжались в дом. Среди приглашенных гостей не обошлось без генерала Аносова. Генерал был близким другом их покойного отца. Мужчина был искренно привязан к сестрам. Сестры в свою очередь ласково называли его дедушкой.

    Глава 5

    Стол был накрыт. Гости расселись по своим местам. Развлекать компанию взялся муж Веры. Князь Василий знал много интересных историй, в которых не всегда можно было с первого раза отличить где правда, а где ложь. Гостям нравилось. Они веселились от души.

    Отобедав, гости перешли за карточный стол. Пока шла партия в покер, Вера решила выйти прогуляться, подышать свежим воздухом. Ее прогулку прервала горничная, в руках которой был небольшой сверток. Со слов служанки пакет был ей передан незнакомым человеком, убедительно просившим отдать его в руки лично Вере Николаевне. Развернув сверток, Вера обомлела. Необыкновенной красоты гранатовый браслет. Камни играли на солнце. Вера неожиданно для себя сравнила их с каплями крови.

    В свертке помимо браслета лежала записка. С первых строк она догадалась от кого она. Это бы ее давний поклонник. Они ни разу не виделись, но на каждый праздник он обязательно присылал ей свои поздравления. Вот и на этот раз не забыл.

    Вера не знала, стоит обо всем рассказать мужу или утаить правду.

    Глава 6

    Вернувшись в дом, Вера присоединилась к гостям. Василий придумал новое развлечение. Он показывал гостям альбом с собственными рисунками, сопровождая каждый веселыми комментариями. Одному из рисунков была посвящена история любви некоего телеграфиста к своей супруге. Вере было неприятно это слушать. Она попросила мужа переключиться на другую тему, но он ее просьбу проигнорировал. То ли не услышал, то ли сделал вид, что не слышит.

    Глава 7

    Гости почти все разъехались. Остался только генерал и брат Веры. Генерал ударился в воспоминания. Сестры слушали его с нескрываемым интересом. Вера все-таки решила рассказать мужу правду о своем поклоннике. Дождавшись отъезда генерала, Вера показала мужу подарок и передала ему в руки письмо, приложенное к браслету, чтобы он его прочел.

    Глава 8

    Пока ожидали экипаж для генерала, он вдруг решил разоткровенничаться с сестрами. В личной жизни ему не повезло. Не встретилась ему женщина, ради которой он бы пошел на все. Зато история, рассказанная князем, про телеграфиста и саму Веру его явно заинтересовала. Он поинтересовался чему в ней можно верить.

    Вера призналась, что история почти реальна. Много лет назад у нее появился тайный воздыхатель. Неизвестный мужчина постоянно шлет ей письма, в которых признается в любви. Первое письмо она получила еще до замужества. С тех пор это не прекращается. Вот и сегодня он прислал ей очередную весточку, к которой прилагался подарок в виде шикарного браслета.

    Генерал задумался, выдав фразу, что, наверное, это и есть настоящая любовь. Та, о которой мечтает любая женщина. Вере повезло, раз в ее жизни появился человек, столько лет, хранящий ей верность и преданность, готовый ждать, сколько потребуется и ничего не просящий взамен.

    Глава 9

    Василию Львовичу с Николаем история, рассказанная Верой, сильно не понравилась. Они решили провести небольшое расследование, чтобы выяснить, кто шлет Вере письма, а заодно вернуть подарок и попросить больше не лезть в их семью. Репутация семьи, прежде всего. Она не должна пострадать.

    Глава 10

    Поклонника Веры нашли быстро. Им оказался молодой мужчина. Желтков работал чиновником и был по уши влюблен в княгиню. Когда ему предъявили претензии в том, что он лезет в чужую семью, подрывая ее репутацию, он даже не пытался отрицать то, что преследует Веру уже много лет.

    Он признался князю, что не может жить без Веры. Все мысли о ней. Разлюбить ее он не в силах. Единственным способом избавиться от наваждения будет смерть. Желтков просит у князя разрешение сделать один звонок Вере. Ему важно ее мнение по этому поводу.

    Вера, выслушав Желткова, дает понять, что между ними не может быть никаких отношений и просит его больше не беспокоить ее.

    После разговора с Верой, Желтков вернулся в комнату, где его ждали князь и Николай. Он обращается к ним с просьбой передать для Веры очередное письмо. После этого он исчезнет из их жизни навсегда.

    Глава 11

    Из утренних новостей Вера узнает о самоубийстве чиновника. Причина суицида банальна, растрата денег из государственной казны.

    Вера читает прощальное письмо Желткова. В нем он прощается с ней, искренне желая счастья.

    Вера отпрашивается у мужа на похороны Желткова. Ей стало интересно взглянуть на человека, который столько лет любил ее. Муж не стал возражать.

    Глава 12

    В квартире, где жил Желтков, ее встретила хозяйка и проводила в комнату, где он лежал мертвый. Его лицо было умиротворенным и спокойным.

    Перед уходом хозяйка передала ей в руки записку. В ней было всего одно название сонаты Бетховена. Соната № 2 была любимым музыкальным произведением покойного. Слезы полились из глаз Веры.

    Глава 13

    Дома Веру ждала ее подруга. Женни Рейтер была пианисткой. Вера просит ее сыграть что-нибудь. С первых аккордов она понимает, что это именно то музыкальное произведение, о котором говорилось в записке. Вера заплакала. Дослушав сонату до конца, она вдруг поняла, что Желтков простил ее. Ее душа успокоилась.

    Page 2

    Краткое содержание пьесы Горького «На дне» по действиям поможет выделить основные проблемы, которые остаются актуальными много веков.

    Персонажи произведения

    • Михаил Иванович Костылев - мужчина в возрасте 54 лет, хозяин и содержатель ночлежного дома.

  • Василиса Карповна - жена Костылева, женщине 26 лет. Была любовницей постояльца Пепла.
  • Наташа - сестра хозяйки, девушке 20 лет.
  • Медведев - дядя хозяйки и ее сестры, полицейский, 50 лет.
  • Жители подвала:

    • Васька Пепел - промышляет воровством, 28 лет.

  • Клещ Андрей Митрич - рабочий человек - слесарь, 40 лет.
  • Анна - его жена, больная женщина 30 лет.
  • Настя - распутная девушка, 24 лет.
  • Квашня - торгует на базаре, около 40 лет.
  • Бубнов - бывший аристократ, сожительствует с Настей, 45 лет.
  • Барон - 33 лет.
  • Сатин и Актер - лет под 40.
  • Лука - старик, мудрец, странник, 60 лет.
  • Действие I

    Произведение начинается весенним утром. Торговка Квашня рассуждает о замужестве. Она утверждает, что не будет вписываться в паспорт к мужчине, отдаваться ему в крепость. Барон слушает и ест хлеб. В беседу вклинивается Клещ, он спорит с ней. По его мнению, женщина хочет обвенчаться с Абрамкой. Квашня ругается. Барон хватает книгу из рук увлеченно читающей Насти. Он со смехом читает название – «Роковая любовь». Девушка просит отдать ей книгу, начинается шум. Больная Анна просит не кричать, перестать ругаться, но ее никто не слушают. Квашня жалеет женщину и предлагает ей поесть, Анна глухо кашляет и отказывается.

    Просыпается Сатин, он не помнит, что было вчера, чувствует – избит, а за что, не знает. Жильцы спорят, никто не хочет прибираться, забыли, чья очередь.

    Анна предлагает мужу Клещу оставленные для нее Квашней теплые пельмени. Актер объявляет, что доктор нашел причину болезни: «организм отравлен алкоголем». Он и Сатин вспоминают сложные умные слова. Человеческая речь им надоела, хочется нового, неизвестного. Сатин был телеграфистом, поэтому встречал много новых понятий, читал книги.

    В ночлежке появляется Костылев. Он прислушивается к тому, что происходит в углу у Пепла, за перегородкой. Хозяин требует от Клеща вернуть долг, 2 рубля. Между мужчинами начинается спор, слесарь уходит на улицу. Михаил Иванович тревожит сон Пепла. Сатин посмеивается, он понимает, что хозяин ищет жену. Пепел гонит их. Он увлечен другой – сестрой Василисы - Наташей. Разговор переходит на рабочих, на честь и совесть. Кому они нужны? По его мнению, только тем, кто богат или при власти.

    Наталья вводит в ночлежку старика. Это Лука. Она обращается к Клещу, просит забрать Анну с кухни, куда отвела ее погреться. Девушка признается, что боится смерти. Пепел хвастается смелостью, готов принять гибель, лишь бы от «чистой» души. Пепел надсмехается над бывшим аристократом, за стопку просит полаять.

    Клещ надеется, что вырвется из погреба, уйдет из ночлежного дома.

    В комнате остаются двое: больная Анна и старец Лука. Анне кажется, что он похож на ее отца. Батюшка был ласковым и мягким. Лука согласен: он мягкий, его много «мяли» в жизни.

    Действие завершается криками. Где-то за кулисами Василиса бьет Наталью, ей не нравится, что Васька сменил интерес к ней на ухаживание за сестрой. Постояльцы бегут разнимать женщин.

    Действие II

    Обстановка в ночлежном погребе не меняется. Одни жильцы играют в карты, другие – в шашки.

    Татарин требует от игроков не допускать обмана, но так играть никто не умеет. Вся игра построена на обмане: спрятать или подменить карту. Мужики спорят. Барон пойман, он засунул карту в рукав. Татарин не может объяснить, зачем нужна честность. Над ним все смеются.

    Зоб затягивает песню о тюрьме, в которой темно и нет солнца. Тюрьму стерегут часовые. Тот, кого стерегут, и так не убежит, ему некуда, нет сил порвать цепи. Песня усиливает тяжесть обстановки в помещении.

    Лука беседует с Анной. Женщина жалуется на свою жизнь. Она никогда не ела досыта, боялась, тряслась, дрожала. Не было хорошей одежды – только тряпье. Анна спрашивает о том свете, как там житье, будет ли ей покой. Лука утешает: «…там отдохнешь».

    Актер предлагает Луке послушать его любимые стихи. Он сначала пытается объяснить, что это такое, затем становится в актерскую позу. Организм, отравленный алкоголем (слова Актера), отобрал память. Ничего не смог вспомнить Актер. Он спрашивает у старика, плохо ли это. Лука объясняет, что забыть любимое, сравнимо с тем, как потерять душу. Мужчина жалуется: пропита душа, потеряна вера, кончился человек. Лука предлагает ему лечиться. Есть место, но названия его он не помнит. Там построена лечебница для тех, кто пьет. Их бесплатно лечат, потому что признали, что «пьяница – тоже человек». Но нужно приготовиться к больнице: воздержаться от пьянки. Лука уверен, человек все сможет, если захочет.

    Их разговор прерывает Анна. Она зовет старца. Лука возвращается к женщине. Клещ молча стоит у кровати жены, он пытается что-то произнести, но только машет рукой. Старик понимает, что тяжело мужчине. Женщина признается, что ей не до него, да и заболела она от его побоев. Лука ищет слова успокоения. Он обещает измученной Анне, что смерть заберет усталость и тоску. «Помрешь – отдохнешь».

    В разговор вмешивается Медведев. Он интересуется, откуда старец знает, как после смерти человеку.

    Анна интересуется, не сможет ли она выздороветь, но Лука отсекает: зачем? Чтобы снова мучиться? «Смерть …– она как мать малым детям».

    Мужики спорят и шумят. Лука пытается их усмирить, просит вести себя потише. Те спрашивают, точно ли умирает женщина. Лука утверждает, что смерть близко.

    Пепел обращается к Медведеву с вопросом о состоянии Натальи. Полицейский злится, зачем интересоваться их личными семейными проблемами. Он называет Пепла вором. Пепел обещает Медведеву не молчать, а рассказать все про их семейство: кто принимает краденое, кто указывает места и подбивает на грабежи. Дядя удручен, он не понимает, что сделал для Васьки плохого, хотя и хорошего ничего. В разговор вступает Лука: тот, кто хорошего не делает, плохо поступает. Полицейский рассержен, он уходит.

    Бубнов предупреждает Пепла, просит быть осторожнее, поубавить смелости. Старец Лука поддерживает и посылает парня-вора в Сибирь. Это «золотая сторона», там нужны смелые люди. Но Василий поражен, он думал, что в Сибирь только ссылают, а самим идти туда глупо. Беседа принимает философский характер. Пепел выясняет у Луки, есть ли Бог. Старец молча улыбается.

    В ночлежном доме и на сцене появляется хозяйка Василиса. Она зовет Василия переговорить. Мужчина отмахивается. Василиса злится, Пепел обидел ее: полюбил и отошел в сторону. Хитрая любовница предлагает помочь Ваське и себе. Мужчине нравится сестра, за это она бьет ее до полусмерти. Из разговора становится понятно, что Пепел уже страдал по ее воле: 2 раза из-за жадности мужа сидел в тюрьме. Женщина предлагает убить мужа. Хитрость женщины возмущает вора.

    По сцене крадется Костылев. Он видит молодую жену и начинает кричать, размахивать руками. Пепел встряхивает ревнивого старика. В это время на печке начинает шевелиться Лука. Драка прекращается, Костылев выбегает из подвала. Пепел удивлен. Он понимает, что старик специально помешал ему наколотить хозяина. Лука объясняет, что он забрался на печь «на счастье Пепла», не позволил ему еще раз допустить ошибку. Лука учит Ваську, «бабу эту нужно подальше держать». Мужа она и без Васьки сживет со свету. «С девкой, которая приглянулась», нужно уйти подальше от ночлежки. Можно и одному уйти, чтобы выбраться из запутанной семьи.

    Старик Лука замечает, что больная притихла. Он идет к постели, говорит, что Анна отмучилась. Пепел испуганно вздрагивает, парень не любит мертвых. Лука согласен, любить следует живых.

    Появляется муж, все постояльцы собираются у постели умершей женщины.

    Действие III

    Сцена открывает вид не на помещение ночлежного дома, а на пустырь рядом с ним. Окна тускло светят вровень с землей. Настя и Наташа отдыхают на бревнышке. Настя увлеченно делится о чувствах пережитой влюбленности. Это был студент в красивых дорогих лаковых сапогах. Он хотел покончить с жизнью, потому что родители не разрешали венчаться с бедной Настей. Барон и Бубнов смеются. Они точно знают, что ничего этого не было, это вымысел, сцены из книги, которую читала Настя. Лука успокаивает девушку и уводит подальше от насмешников.

    Наталья признается мужчинам, что тоже боится будущего. Ей всегда кажется, что завтра умрет, становится жутко. Бубнов начинает рассуждать, зачем сочиняют, врут. Настя пытается вымыслом изменить жизнь вокруг себя, «подкрасить душу». Зачем врет старец Лука? Полезного для него в этой лжи нет, а он врет. Старик появляется, обращается к Барону. Он просит оставить девушку. Хочется девчонке лить слезы, пусть льет, она никому не мешает. Барон не согласен, ему надоели сказки Насти. Имя любимого постоянно меняется: Рауль, Гастон. Но он идет с ней мириться.

    Наташе понравился Лука, он добрый. Старец соглашается, кому-то нужно быть добрым. Он поведал эпизод из своей долгой жизни. Лука сторожил дачу. В нее собрались забраться воры. Они так увлеклись своим делом, что не заметили сторожа с ружьем. Лука заставил их пороть друг друга. Потом воры попросили хлеба, оказалось, что они пытались просить у людей еды, но никто не давал, пришлось решиться на воровство. Дачу стали сторожить втроем. Воры оказались хорошими и трудолюбивыми. Зиму пережили и ушли дальше. Лука подытожил историю: добрым делает ни тюрьма, ни Сибирь, а простой обычный человек.

    Клещ резко вскакивает и убегает. Он не верит в места, где есть настоящая правда. Слесарь встревожен.

    Пепел удивлен, куда так рванул Клещ? Василий признается, что не любит жильца за гордость и злость. Клещ всегда подчеркивает, что он «рабочий человек», держит себя выше остальных.

    Лука обращается к Бубнову. Он рассуждает о сущности правды. Лука встречал мужика, который «верил в праведную землю». Становилось плохо, он надеялся, что сможет уйти в «праведную землю», она была для него радостью. Приехал ученый человек. Стали по книгам искать землю правды. Нигде ее не нашли. Не поверил мужик ученому, избил его, потом пришел домой и с горя повесился.

    Все замолчали, а мудрец сидел, улыбаясь. Он сказал, что собирается скоро покинуть ночлежку. Услышал Лука, что у хохлов появилось новое верование, пойдет его смотреть.

    Пепел зовет Наталью уйти из погреба. Девушка не понимает, куда? По тюрьмам? Васька обещает ради любимой бросить воровать. Он поверил Луке и предлагает идти в золотую страну, Сибирь. Он почувствовал, что следует изменить жизнь, начать уважать себя. Наташа рассуждает о чувствах: не очень любит парня. Иногда ей мужчина нравится, в другой раз становится тошно даже смотреть на него. Пепел признается, что полюбил девушку по-настоящему и поможет ей привыкнуть. Наташа спрашивает об отношении к сестре. Пепел объясняет, что Василисе был нужен не Васька, а деньги, свобода и разврат. Лука согласен с парнем. Он говорит Наталье, что Васька хороший человек, но ему об этом нужно почаще напоминать. Наталья прижимается к Пеплу, предупреждает, если будет ее бить, она или удавится сама, или… Васька обещает не поднимать руку на Наталью. Лука подтверждает его слова: Наталья нужна Василию больше, чем он ей. Девушка не успевает договорить, появляются родственники, они командуют, приказывают заниматься хозяйством. Наталья выполняет требование сестры. Василиса вызывает Пепла на ссору. Лука не дает развиться сору. Костылев начинает нападать на старика, спрашивает, когда тот собирается покинуть дом. Хозяин ночлежки не понимает странников, он считает, что жить следует на одном месте.

    Старец пытается объяснить разницу между «человеками и людьми», сравнивает их с землей. Одна урожайная, другая бедная, не дающая посева. Михаил Иванович прогоняет старца. Мудрец посмеивается, предлагает сдать его дяде полицейскому. Можно получить 3 копейки. Лука обещает ночью покинуть дом. Бубнов уверен: нужно делать все вовремя. Он поведал свою жизненную историю. Его жена связалась с мастером, тот умело красил собак в енотов, кошек в дорогих экзотических животных. Они стали сводить Бубнова со свету. Муж изобьет жену, а мастер наколотит его. Задумал убить бабу, да вовремя отказался от смертоубийства и ушел. Остался свободен, но нищ, без мастерской. Бубнов признается, что вернее всего он бы ее пропил, но чувствуется, ему жалко потерянного нажитого имущества.

    Появляются на сцене Актер и Сатин. Последний ругает мудреца Луку за сказки. Актер целый день не пил, надеясь опасть в лечебницу. Сатин ругает Лука, он хочет знать, что пообещал странник.

    Клещ возвращается в подвал угрюмым и озабоченным. Он потерял смысл жизни. С инструментами пришлось расстаться, чтобы похоронить жену, без работы слесарь себя не мыслит.

    Женщины ведут избитую Наталью. Василиса продолжает вдогонку ударять бедную сестру. Она кричит, что никто не помешает ей растерзать девушку. Все сбиваются в кучу. Появляется Васька. Он раздвигает всех руками, ища любимую. Костылев зовет связать Ваську. Тот размахивается и толкает его. Ревнивец падает. Квашня объясняет Пеплу, что родственники облили девушке ноги кипятком. Наталья просит спрятать ее. Василиса кричит, что Костылева убили. Она обвиняет любовника в убийстве. Василий бросается на него, но Сатин и Зоб уводят парня. Наталья начинает кричать, что Василиса и Васька сговорились, специально «изувечили ее», чтобы дальше быть любовниками. Она плачет, требует отвести ее в тюрьму, подальше от них.

    Действие IV

    Все повторяется, действие происходит в обстановке, схожей с началом пьесы. Нет только перегородки, отделявшей комнату Васьки, нет рабочего места Клеща. Но он продолжает мастерить, пытается наладить гармонь. Слышится ветер, гуляющий за окном.

    Постояльцы рассуждают о Луке. Старик пропал. У всех разное отношение к нему, никого он ни оставил равнодушным.

    • Лука все видел, во всем разбирался, все понимал (Настя).

  • жалостливый к людям (Клещ).
  • «любопытный» человек, «мякиш для беззубых» (Сатин).
  • с законом в душе (Татарин).
  • «шарлатан» (Барон).
  • Актер мечтает уйти в место, где лечебница для людей, отравленных вином. Клещ расстроен: поманил Актера, а дороги не указал.

    Сатин начинает защищать старика. Есть, по его мнению, ложь из жалости к человеку, а правда нужна свободным людям. Он пересказывает беседу с мудрым Лукой о смысле жизни: «Для чего живут люди?». Странник сказал, что все живут для лучшей доли. Каждый рожден для чего-то, для общей пользы и ищет свое счастье. Старик призывал уважать детей: не нужно им, ребятишкам, жить мешать.

    Барон хвастается богатым прошлым. Настя злит его неверием.

    Разговор переходит к прошедшим событиям. Наталья вышла из больницы и пропала. Ваську пошлют на каторгу, или в тюрьму. Василиса вернее всего, что вывернется, она очень хитрая.

    Постепенно снова возвращаются к разговору о старике. Барон признается: он живет бессмысленно, будто спит. Актер весь разговор сидел, спрятавшись на печи. Вдруг резко слезает и убегает из ночлежки.

    В помещение возвращаются постояльцы. Они собираются петь под отремонтированную гармонь всю ночь. Песнь все та же, из первого акта: «Солнце всходит и заходит, а в тюрьме моей темно!». Барон открывает дверь и произносит: «Актер удавился!». В ночлежке все смолкают. Сатин негромко говорит: «Испортил песню… дурак».

    Произведение поднимает огромное количество сложных тем. Краткий пересказ только помогает понять суть сюжета. Чтение всей пьесы и отдельных сцен даст толкование философских понятий. Заставить рассуждать вместе с героями, спорить с ними, мечтать и задумываться о смысле жизни – цель классика.

    Page 3

    Данное произведение является героической поэмой, повествующей о трагических событиях в жизни мелкого чиновника, его личном конфликте с Медным всадником в лице Петра I. Наводнение 1824 года забрало жизнь невесты Евгения. Не справившись с потерей любимой, молодой человек сходит с ума и умирает от тоски и одиночества. Краткое содержание поэмы «Медный всадник» по частям поможет читателю составить общее впечатление о произведении.

    Главные герои

    • Евгений – молодой человек. Мелкий чиновник. Небогат. Влюблен в Парашу, живущую у взморья вместе с матерью. После гибели любимой сходит с ума.

  • Параша - Возлюбленная Евгения. Погибла в результате наводнения, случившегося в Петербурге в 1824 году.
  • Всадник - скульптурный памятник Петру I, установленный на Сенатской площади. Именно Медного всадника Евгений обвиняет во всех бедах, случившихся с ним и его невестой.
  • Вступление

    Во вступительной части произведения автор рассказывает историю основания Петербурга Петром I. Дело было так: после того, как удалось отбить берега Балтийского моря у шведов, Петр I решил, что будет строить на этом месте стратегически важный объект, портовый город – Петербург. Ему удалось претворить свой замысел в жизнь. Петербург впоследствии стал крупнейшим торговым портом и одним из красивейших городов мира.

    Часть первая

    Погода в Петербурге не радовала. Ноябрь выдался холодным. Дождь и сильные порывы ветра валили с ног. Евгений вернулся домой за полночь, засиделся в гостях. Съемная квартира напоминала собой холостяцкую берлогу. Молодой человек долго крутился в кровати, пытаясь заснуть, но все безрезультатно. Мысли о возлюбленной не давали покоя. Он представлял, какой будет их семейная жизнь с Парашей, когда они поженятся. Пока это были только мечты. Евгений был беден, а семья требует вложений. Не голодать же всем вместе, а если ребятишки пойдут, то, что тогда. Придется немного повременить со свадьбой. Параша поймет и не осудит.

    Погода между тем ухудшалась. Дождь усиливался. Не переставая лить сплошной стеной. Начиналось настоящее наводнение. Вода в Неве поднялась, достигнув высшей отметки. Евгений понял, что в ближайшие несколько дней не получится встретиться с Парашей. В такую погоду хозяин собаку не выгонит из дома, не говоря уже о свиданиях.

    Евгений представил, как сейчас, тяжело Параше и ее матери. Они далеко от него, на острове, наверняка нуждаются в помощи. Он бы рад помочь женщинам, но как до них добраться. Душа болела за близких людей. Евгений ничего не мог изменить. В борьбе со стихией человек бессилен. Оставалось ждать, когда утихнет ненастье, надеясь, что жертв не будет.

    Часть вторая

    Через пару дней вода начала отступать. Нева успокоилась. Дожди прекратились. Евгению удалось среди хаоса, оставшегося после наводнения отыскать лодку. Перевозчик согласился отвезти его на остров, где осталась Параша с матерью. Дом, где жили женщины, словно испарился. Создавалось впечатление, что его вообще здесь никогда и не было. Его просто снесло волной, а вместе с ним исчезли его хозяева. До мужчины доходит, что здесь произошла трагедия. Девушка и мать утонули. Нева поглотила их тела, не оставив шансов на спасение.

    Потрясение от увиденного было сильнейшим. Евгений не смог пережить утрату. Он постепенно сходит с ума. Скитается по улицам, ночует, где придется, питается объедками.

    Спустя шесть месяцев после трагедии, случившейся во время наводнения, Евгений бродя по улицам Петербурга, выходит на площадь, где установлен памятник Петру I. В его лице он видит врага, виновного во всех несчастьях, приключившихся с ним. Ему казалось, что Петр виновен в гибели его невесты, основав город в таком небезопасном месте, где наводнение не редкость. Он высказывает обидчику все то, что думает о нем, не стесняясь в выражениях.

    На какое-то мгновение Евгению показалось, что лицо Петра искажено злой маской. Медный всадник готов был сойти с пьедестала и затоптать того, кто осмелился предъявлять такие обвинения правителю. Евгений бросается прочь. В его ушах стоит цокот копыт по мостовой.

    Домик Параши прибило к берегу. Евгений встретил смерть в полном одиночестве. Его тело было найдено возле дома любимой.

    Page 4

    Повесть Куприна не оставляет равнодушным. В книге переплетаются удивительны чувства с трагической развязкой. Краткое содержание повести «Олеся» показывает, насколько опасной бывает любовь.

    Персонажи:

    • Иван Тимофеевич – молодой барин;

  • Ярмола – слуга, полесовщик;
  • Мануйлиха – ведьма;
  • Олеся - внучка ведьмы;
  • Евпсихий Африканович - урядник.
  • Глава 1

    Молодой барин прибыл на 6 месяцев в отдаленное место Волынской губернии, на окраину Полесья. Вначале казалось, что деревенская жизнь будет интересной. Хотелось увидеть природу и познакомится с местными жителями. Паныч хотел изучить фольклор и язык края.

    Наладить отношения не получилось. Крестьяне вели себя сдержано, а при встрече бросались барину в ноги и целовали руки, по привычке со времен польского крепостничества.

    Перечитав доступную литературу, Иван Тимофеевич решил познакомиться с интеллигенцией, но положительного результата не удалось добиться. Следующим занятием, стало лечение больных, но крестьяне не могли рассказать, где конкретно болит, поэтому диагноз установить не получалось.

    Основным делом являлась охота, но лютое время зимы выходы в лес стали невозможными. Паныч стал учить грамоте слугу Ярмолу, который хотел научиться писать свою фамилию, и стать первым грамотным жителем села. Постепенно он делал успехи.

    Глава 2

    На барина находит беспокойство. Ему кажется, что кто-то чужой ходит по дому, то скулит, то рычит. Казалось, так и пройдут годы в тоске и безделии до самой смерти.

    Ярмола сказал, что сильный ветер указывает на рождение, или веселье ведьмы. Ивану Тимофеевичу стало известно, что 5 лет назад из деревни была сослана в лес ведьма, дом был уничтожен. Ее звали Мануйлиха, она прибыла сюда из другой местности. Ярмола сказал, что ведьма имеет либо русские, либо цыганские корни. Оказалось, живет она в 10 верстах от дома барина. Женщины ходят туда погадать и попросить зелья. С Манулихой живет внучка. Иван Тимофеевич был охвачен любопытством, захотелось увидеть живую ведьму. Он стал уговаривать Ярмолу провести его в лес.

    Глава 3

    Как только потеплело, Ярмола сказал барину, что ночью заяц оставил след, можно идти на охоту. Товарищи принялись чистить оружие и отправились за добычей. Увидев, куда убежал заяц, охотники решили его обойти с разных сторон. Зайца преследовал пес Рябчик. Первая атака не удалась, и паныч пошел на другой путь, но заблудился, а Ярмола был далеко и не слышал крика.

    Рядом с болотом виднелась чья-то хата. Казалось это лесник, он подскажет дорогу. Хата не касалась земли, походила на сказочную избушку на курьих ножках. Войдя, паныч не мог ничего разглядеть от мрака. Возле печки стояла старушка, автор понял, что это Мануйлиха. Прием оказался неласковым, бабушка отказалась покормить, но из дома не выгнала.

    За серебряную монету паныч убедил ведьму погадать. Та предсказала дальнюю дорогу, встречу с бубновой дамой, известия от трефового короля, большую компанию и долгую жизнь.

    Состоялась встреча барина с внучкой бабушки, которая решилась указать путь. Она была красивой высокой брюнеткой, лет 20-25. Иван Тимофеевич влюбляется в Олесю и хочет зайти снова. Узнав, что он не начальник девушка соглашается.

    При встрече дома, Ярмола укоряет барина за поход к колдунье. Он вернулся по следу заблудившегося товарища. Для слуги гадание - это большой грех.

    Глава 4

    Благородный образ Олеси запал в душу автору. Когда потеплело, он взял чаю, для старухи и отправился в гости. Девушка поддалась уговором и рассказывает свое гадание барину. Предсказание состоит из плохих событий и любви к темноволосой девушке. Олеся гадает не только по картам. Видя лицо человека, может предугадать его скорейшую кончину.

    Глава 5

    Гостя пригласили ужинать крупником. Потом Иван Тимофеевич собрался идти, Олеся пошла проводить. По дороге, выяснилось, что ее бабушка колдунья. Раньше лечила крестьян и показывала, где клады в земле зарыты. Олеся тоже многое умеет. Сделала рану ножиком на пульсе барина, и, пошептав, вылечила рану. Паныч пошел вперед, а Олеся осталась сзади, и он внезапно упал на землю несколько раз. Девушка рассказывала, что умеет нагонять страх и делать другие чудеса. Однако на вопрос откуда родом бабушка ответа не последовало. Между ними разгорелся огонь.

    Глава 6

    Барин стал частым гостем домика в лесу. После посещений они с Олесей не могли расстаться, долго разговаривали. Совместные прогулки длились долго. Девушку интересовало все: как устроена вселенная, про ученых людей, о больших городах. Иван Тимофеевич объяснял на примерах, которые знакомых Олесе.

    Например, рассказывал какой большой Петербург, в 500 раз больше ближайшей деревни. Что дома там многоэтажные, как сосна в лесу высокие. И определенные люди в своих комнатах солнца не видят.

    Олеся сказала, что любит уединение и даже в селе ее тоска берет. Ей не нужен муж из города. Более того, о женитьбе она не думает, о венчании тем более.

    В то время, как отношение с Олесей укреплялись, с Ярмолой разладились. Слуга избегал барина. Они перестали ходить на охоту. Иван Тимофеевич оставался у него только чтобы помочь его бедной семье, платя за жилье.

    Глава 7

    Бабушка и внучка рассказывают о вчерашнем визите урядника. Он официально решил выгнать их из дома на родину, в город Амченск. Дом принадлежал помещику, а теперь его территорию приобрел молодой барин. Урядник отказался и от взятки. Иван Тимофеевич пообещал похлопотать по их делу.

    Глава 8

    В деревню прибывает урядник, Евпсихий Африканович. Он ехал на дело, но молодой барин уговорил его зайти выпить старки. Вначале разговор не пошел, урядник говорил, что рискует своей службой. Но подарив ружье, дав редиса и масла, паныч растопил сердце чиновника.

    Глава 9

    Урядник выполнил обещанное и не выселил колдунью. Однако отношения с Олесей стали холодеть. Девушка перестала проводить барина. А его все тянуло к ней.

    Иван Тимофеевич внезапно заболел, мучила лихорадка. Возникали странные образы. Сознание отказывалось работать, как раньше. Спустя 6 дней болезнь отступила.

    Глава 10

    Олеся радостно встретила гостя, сказала, что беспокоилась. Это было как признание в любви. Она жадно спрашивала о болезни и о докторе. Говорила, что она бы быстро вылечила, нужно было ее вызвать.

    Как оказалось, бабушка против их свиданий. Но как сказала Олеся «от судьбы не уйдешь». Теперь она ничего не боится, лишь бы быть с милым. Хотя им хорошо вместе, девушка предчувствует беду.

    Глава 11

    Месяц влюбленные наслаждались отношениями. Мануйлиха со злобой смотрела на молодых, но им и не хотелось быть в избе.

    Ивану Тимофеевичу нравился прирожденный такт Олеси, ее деликатность и целомудренность. Воспитание в лесу не помешало ей быть настоящей благородной барыней.

    Приближалось время отъезда барина в столицу. Не хотелось покидать Олесю, все чаще стала возникать мысль о женитьбе. Его не смущала разница в положении, просто хотелось счастья. На признание в любви Олеся ответила нежеланием идти замуж, хотя всячески выражала свои чувства. В последующих диалогах Олеся спрашивает, хотел бы Иван, чтобы она пошла в церковь, тот отвечает утвердительно. Однако на вопрос зачем ей это нужно он не получил ответа.

    Глава 12

    Люди стали отмечать Троицу. По делам Иван Тимофеевич отправился в соседнее селение, на своем жеребчике. Времени потратил довольно много, нужно было подковать лошадку. На площади у церкви было людно, многие уже были пьяны. Пелась традиционная песня.

    Возвратившись барина дома, ждал Мариновский экономии приказчик. Никита Назарович поведал, что местные женщины схватили ведьму и хотели вымазать дегтем, но она избежала издевательств. Выяснилось, Олеся пошла в церковь со всеми. Барин быстро оседлал коня и поехал к ней.

    Глава 13

    Барин ехал быстро, как в бреду. Его не покидало беспокойство за возлюбленную. Такт лошади напомнил ему песню, которую пел старый лирник о набеге турецкого войска.

    В доме Олеся лежала, даже не услышав, как входил Иван. Бабушка призвала вести себя тихо и обвинила его во всем что произошло. Барин спросил, что с ней. Та ответила, что лежит без памяти. Мануйлиха думала, что это он подговорил внучку идти в церковь, но услышала отрицательный ответ.

    Олеся стала приходить в сознание. Сказала, что ее лицо теперь истерзано, любовь кончена. Барин просил прощения. Хотел просить доктора, но Олеся наотрез отказалась. Она сказала, что проводит последние дни с ним. Теперь крестьяне будут обвинять в каждом грехе ее и бабушку, расправы не избежать, нужно уезжать.

    Возлюбленные попрощались, как в последний раз. Олеся не захотела говорить, когда уедет, велела вспоминать о ней без тоски, жалела только, что ребенка не родила. В то время на село надвигалась гроза.

    Глава 14

    На улице действительно началась сильная буря. Гроза утихала лишь на минуты, чтобы вернуться с еще большей жестокостью. Пошел большой град, с грецкий орех. Ярмола хотел было поставить ставни на окна, но не успел. Град уже начал бить окна.

    Барину показалось, что он уснул на мгновенье, а когда проснулся, на улице уже было солнце. Ярмола посоветовал своему гостью уезжать. Ведь град побил зерно. Вся деревня в опасности из-за ведьмы. Вся громада хотела расправы не только над ведьмами, а и над панычем.

    Иван Тимофеевич поспешил предупредить Михайлиху и Олесю, но приехав, увидел пустой дом, с разбросанными вещами. Они уже уехали.

    Он хотел уже идти, как в глаза бросился предмет на углу оконной рамы – коралловые бусы, которые остались навсегда в память про Олесю.

    Page 5

    Рассказ «Господин из Сан-Франциско» показывает, насколько не мудро полагаться на богатство и славу, потому что они не могут предупредить смерть. Рассказ побуждает проанализировать свою жизнь: без искренности и красоты она является отвратительной. Краткое содержание рассказа «Господин из Сан-Франциско» повествует о периоде жизни меркантильного человека, который так и не успел воспользоваться нажитым добром.

    Персонажи произведения

    Господин из Сан-Франциско – богатый американец;

    Миссис – его жена;

    Дочь – девушка в возрасте.

    Сюжет произведения

    Господин из Сан-Франциско отправляется в путешествие по Европе с целью поразвлечься. Его имя никто не запомнил, поэтому автор упускает его. Богатого американца сопровождают близкие люди – жена и дочь.

    До этого времени Господин работал и не мог себе позволить отдыха. Заработав много денег к 58 годам жизни, такая возможность представилась. Жена не отличалась впечатлительностью, но была, как и все американки ее возраста, страстной путешественницей. Дочь имела недомогания и так и не вышла замуж, поэтому надеялась через поездку поправить здоровье и найти спутника жизни.

    За два года господин из Сан-Франциско хотел посетить половину Европы. В его маршрут входила Южная Италия благодаря памятникам, пению и женщинам, Ницца и Монте-Карло, где можно было поиграть в азартные игры. Далее следовали Рим, Флоренция, Париж. На обратном пути было желание посетить Испанию, Палестину, Японию, Грецию и другие местности.

    Семья отправилась в плаванье на знаменитом пароходе «Атлантида». Он был похож на огромный отель, где клиенты могли посетить ночной бар, восточные бани и не отказывать себе в разнообразной еде. Во время для танцев господин из Сан-Франциско, сидя во фраке, следил через прессу за новостями на биржевом рынке.

    После холодного путешествия путники прибыли в солнечный Гибралтар. В порту подсел некрасивый принц азиатского государства, который очаровал дочь главного героя.

    В Неаполе семью ожидали новые впечатления от увиденных достопримечательностей. Однако декабрь оказался аномально холодным. Все чаще шел дождь, «смывая» красоту великого города. Семья решает отправиться на более теплый Капри.

    Поездка выдалась тяжелой. Маленький пароходик едва ли удерживался на воде из-за бури. Семью мучила морская болезнь.

    Встретили американскую семью по высшему разряду. Лакеи сразу взяли на себя поклажу и провели в шикарные апартаменты, где недавно останавливался Рейс XVII. К ним была представлена заботится горничная бельгийка. Господина с дамами пригласили на обед, и увидеть традиционный танец – тарантеллу.

    Господин из Сан-Франциско тщательно подбирал наряд, приводил себя в порядок, вставлял зубы, несмотря на изнеможение после тяжелого пути. Прибыв в читальню, он неожиданно падает в обморок, а после в номере скоропостижно умирает.

    В ящике из под содовой воды, тело вывозится из отеля, так как хозяин боится напугать клиентов. Рассказ заканчивается дорогой семьи домой, на корабле все также кипит жизнь, но в трюме располагается гроб.

    Бунин наглядно показал, насколько деньги портят человека. Будучи снаружи живым, легко умереть внутри.

    Page 6

    Рассказ представляет особые отношения молодых людей. Краткое содержание «Чистый понедельник» помогает разобраться в глубокой натуре человека с русской душой и религиозностью. За внешним описанием обычных чувств прячется настоящая духовность. Внутренний мир одного персонажа открыт и понятен – это рассказчик. Состояние души женщины остается загадкой до конца книги.

    Главные герои

    • Молодой человек – богатый, влюбленный красавец-дворянин. Он ухаживает за девушкой, предлагает ей соединиться узами брака, но не получает прямого отказа или согласия.

  • Девушка – богатая купеческая дочь живет внешне как большинство светской молодежи, скрывает богатый духовный мир. Отказывается от материального благополучия, семейной жизни с влюбленным в нее мужчиной, уходит в монастырь.
  • Молодой красавец – дворянин рассказывает о своих отношениях с девушкой. Она жила напротив храма Христа Спасителя. Богатый юноша возил красавицу по модным ресторанам, театрам и концертам. Девушка не поддерживала разговоры о будущем, вела себя несколько странно, оставаясь загадочной и желанной. Мучительное ожидание приводило мужчину в напряжение. Любовь делала его счастливым от каждой минуты, проведенной рядом с ней.

    Девушка иногда удивляла его своими рассуждениями. Она не знала, зачем ходит на курсы. Объясняла это тем, что человек вообще не понимает многих своих поступков.

    Влюбленный мужчина каждый день привозил цветы, книги, но все это воспринималось ею как что-то обязательное.

    Молодые люди были богаты и красивы. В ресторанах их провожали взглядами. Внешность юноши сравнивали с сицилианской. Красота южная. Один из знакомых сказал, что он «неприлично красив». Девушка отличилась индийской красотой. Смуглая янтарная кожа, густые черные волосы, мягкие брови, глаза как угольки. Девушка любила модные одежды: гранатовое платье из бархата, туфли с золотыми застежками. Когда она шла на курсы, то преображалась в простую скромную курсистку.

    Несколько дней в месяц девушка оставалась дома и читала.

    Молодой человек вспоминал, как познакомился с любимой. Он попал на встречу с Андреем Белым. Пение с бегом по сцене и танцами развеселило юношу, он так смеялся, что девушка сначала удивлялась, а затем заразилась его смехом и стала веселиться вместе с ним.

    О любви она говорить не хотела, но признавалась, что отец и молодой человек были единственными близкими ей людьми. Странно звучала фраза: «Вы у меня первый и последний». Красавице казалось, что этого должно было быть достаточно, но мужчина ждал большего. В его голове все чаще звучала мысль:

    Иногда юноша приезжал вечером. Он заставал ее «в одном шелковом архалуке». В полутьме он начинал целовать руки, ноги, тело. Любимая не противилась. Она позволяла целовать ее в губы, дышала порывисто, но сдержанно молчала. Когда чувствовала, что сдерживать мужское желание не было сил, вставала и уходила в спальню. Горячий дурман остывал. Девушка выходила из спальни готовая к выезду в ресторан. Она вела себя так, как будто ничего не происходило между ними до этого.

    Разговоры шли только о постороннем, на вопрос о браке она отвечала: Неполная близость заставляла не терять надежды, но была невыносимой. В разговорах о счастье девушка приводила в пример цитаты из льва Толстого, портрет которого висел в ее комнате. Платон Каратаев говорил, что счастье сравнимо с водой в «бредне». Ищешь его, а найдешь – не осознаешь: «тянешь – надулось, а вытащишь – ничего нету».

    Девушка меняла настроение в течение одного вечера: то скромно рассуждала о природе, то требовала цыган, которые вели себя развязно.

    Накануне чистого понедельника девушка попросила съездить с ней в Новодевичий монастырь. Просьба несколько удивила. Утром она уже посетила Рогожское кладбище. Девушка была во всем черном, но прелести от этого не теряла. Красавица не согласилась, что религиозна. Она просто любит посещать кремлевские соборы. Ей нравится слушать два хора, смотреть на длинные черные кафтаны. Молодые люди прогулялись по монастырю. Снег скрипел, все вокруг дышало духовностью и тишиной. Мужчина восхищается идущей впереди любимой. Грустные лампады светились над могилами. Девушка с удивлением поняла, насколько сильна любовь к ней ее спутника. Она попросила еще покататься по городу и ехать на блицы. Они поискали дом Грибоедова. Где-то рядом оказывается была Марфо-Мариинская обитель, юноша засмеялся, представив, что они снова отправятся в религиозные храмы, но спутница его успокоила. Они поехали в трактиры. Мужчина решил заказать обед «силен». Слово опять открыло другую красавицу. Она заговорила о Зачатьевском монастыре, где была недавно, там была настоящая Русь. Свою речь она завершает странной для влюбленного фразой, но на которую он не обратил особого внимания: «…уйду я куда-нибудь в монастырь, …самый глухой, вологодский, вятский…». Разговорчивость была в этот вечер в ней очень необычна. Она рассказывала старинные сказания, ела, смеялась и удивляла. Домой отправились в необычное время. На завтра была запланирована встреча на «капустнике» в Художественном театре.

    Красавица встретила его во всем очаровании: обнаженные руки, нежные плечи, сверкающие сережки, припудренные щеки. Она была похожа на девушек с картинок. На «капустнике» спутница курила, пила шампанское. Один из актеров навал ее Шамаханской царицей, царь-девицей. Девушка ловко танцевала польку. Вечер закончился такой желанной сценой. Любовь спрятана у автора за строками и отдельными словами. Утро наступило мгновенно. Девушка сказала, что уезжает в Тверь неизвестно насколько. Она обещала написать и все объяснить.

    Молодой человек получил послание спустя примерно 2 недели. В нем сообщалось, что она ушла на послушание, затем возможен постриг. Она просила ее не искать и не беспокоить.

    Обида и горе заставили мужчину долго страдать: он пил, гулял по кабакам. Постепенно стал возвращаться к нормальной жизни. Через 2 года рассказчик под Новый год зашел в Кремль. Он прошелся между могил, будто ожидая чего-то. Вдали слышался девичий хор. Очень захотелось зайти и увидеть девушек, поющих священные тексты. Дворник не пускал, но за рубль согласился. Девушки шли за великой княгиней. Одна из них «устремила взгляд темных глаз» в ту сторону, где стоял молодой человек. Вопрос, могла ли она почувствовать его присутствие, возник в голове. Юноша развернулся и тихо покинул Кремль.

    frigato.ru


    Смотрите также